У души бывает время листопада

      Возница, остановил карету, грубо прикрикнув на рыжую лошадь, каким-то охриплым голосом. Лошадь, нетерпеливо прядая ушами, раздувала ноздри. Ударив копытом по каменной мостовой, она как-то недовольно мотнула головой. Громко шмыгнув носом, кучер обернулся, высматривая, вышел ли из кареты молчаливый и какой-то зажатый пассажир.       Через несколько секунд, дверь кареты открылась и на землю ступил мужчина, облаченный во все черное. Он закутался в темный шарф по самые глаза и словно врос в пальто. Холодный осенний ветер обдувал открытые части лица, из-за чего мужчине приходилось жмуриться. Спрятав замерзшие руки в карманы, напыжившись точно воробей, быстро зашагал к дому, в котором проживал на данный момент. Коротко стукнув в дверь костяшками пальцев, тихо выдохнул. Сейчас его голову занимало лишь две мысли: кружка горячего чая, а вторая... Дверь распахнулась, на пороге его встретил Яким. Отойдя чуть в сторону, пропуская своего барина в дом, так же поспешно закрыл за ним дверь. Поежившись от холода, что принес с собой Гоголь, пухлощекий слуга, молвил: - Ваш дом, почтил своим визитом, Александр Сергеевич. Хотел поговорить с вами, но не обнаружив вас на месте, огорчился. - Что же ты не предложил ему задержаться? - нахмурив брови, скидывая с себя пальто, холодно спросил Николай, - Ты же знал, что я... - Не гневайтесь, барин, - Яким поспешно прервал его, желая оправдаться, - господин Пушкин, очень торопился. Уж я всеми способами пытался его хоть на минутку уговорить задержаться. Александр Сергеевич попросил бумагу и перо, оставил вам записку, распрощался и ушел.       Мужчина поджал губы. Ему бы минутой ранее возвратиться домой и быть может, он еще бы смог застать Пушкина у себя. Уже казалось, что сегодня, все было против него. Прескверная погода и болезнь, что не отпускала его, а теперь, скорый уход человека, к которому он относился с такой нежностью и трепетом. Николай уже начал подумывать, что Александр Сергеевич, нарочно так быстро сбежал из-за нежелания вести с ним какую-либо беседу.       Мотнул головой. Нет, опять эти скверные мысли, которые так часто наполняли его голову. Ясные глаза, какую-то долю секунды задержались на лице Якима. Голова гудела, а мысли завязались в тугой узел, который, он был не в состоянии распутать. Почему-то ужасно обидно. Яким протянул ему записку. Мужчина поспешно выхватил у него этот клочок бумаги и поспешно направился к себе в комнату, не проронив ни слова. Очутившись в своей комнате, закрыв за собой дверь, Николай уселся на стул и робко развернул бумагу, сложенную в двое. Его сердце учащенно билось из-за боязни неизвестного, а руки мелко дрожали. "Ваше письмо, обескуражило, лишило меня разума и заполнило собой мои мысли. Не в силах описать, все те эмоции и чувства, что испытал я на тот момент. Затрудняюсь ответить вам так скоро. Подумайте, а вместе с вами подумаю и я. Думайте же, Николай Васильевич. Надеюсь, что после этого инцидента я вновь смогу видеть вас таким, каким вы были в последнее время. Давайте же пока на время, забудем об этом письме, о том, что я его прочел и что вы его писали.                         А.С.Пушкин"             Откинувшись на спинку стула, Гоголь дрожащими пальцами смял бумагу, нервно сглотнув. Все же, это было ошибкой, большой ошибкой. Как теперь смотреть в глаза этому светлому, замечательному человеку? Мужчина закрыл глаза. Он как будто слышал смех окружающих, в голове невольно всплыл образ Пушкина. Губы Александра были искривлены в какой-то презрительной усмешке.       Николай вцепился руками в свои волосы, готовый вырвать их от той досады, которая его переполняла. Его душа кричала, разрываясь, содрогаясь в неистовом крике. Ну зачем он, тем холодным тоскливым вечером, начеркал письмо Пушкину? Зачем надеялся, что поэт воспримет его слова в серьез, а не как какие-то бредни? Как же ему хотелось исчезнуть, уехать, бросить все. Слова Александра Сергеевича, впопыхах написанные на клочке бумаги, словно пульсировали в голове Гоголя. Тишина давила на уши. Душа Гоголя была на удивление хрупкой, ломкой, уязвимой словно весенний цветок, на грубой ладони. Теперь же, эта самая ладонь, крепко сжимала "цветок" в кулаке, безжалостно сминая лепестки.        Николай слабо улыбнулся, его страдания были смешны. Точно барышня, он страдал в одиночестве о неразделенной любви. "Пушкин - благородный человек, он не станет распускать всякие скверные сплетни, о моем признании, об этой записке"       В дверь постучали. Слабо произнеся "войдите" мужчина повернул голову, обращая взгляд на вошедшего слугу. Яким неловко замялся на пороге, не решаясь посмотреть ему в глаза. - Не убивайтесь так, Николай Васильевич, - проговорил он, - встретите вы еще Пушкина, во всяком случае, он всегда рад с вами побеседовать о своих и ваших литературных трудах. - Не нужно меня утешать, - отозвался писатель, - и откуда такие познания, о наших с ним беседах? - Ну так, барин, - мужчина пожал плечами, - вы так громко и весело беседуете, что хочешь-не хочешь да подслушаешь. А ваше лицо, всегда сияет точно солнце, когда вы видите Александра Сергеевича. Кто бы знал, что вы так близки с ним. - И вовсе мы не близки, - подымаясь со стула, буркнул Николай, подходя к окну, - вечно ты себе что-то придумываешь.       Минутное молчание. Видимо, Яким уж не знал, что ответить на слова своего барина или же просто решил промолчать, что мало вероятно. Гоголь прикрыл глаза, вслушиваясь в приглушенный гул за окном. Город жил своей жизнью. Пусть это так и останется, маленькой ошибкой, ошибкой, которую он больше не совершит.       Из-за нахлынувших чувств, он почувствовал тягу к творчеству и даже кажется, какие-то зачатки идеи для нового произведения, появились в голове. Шумно выдохнув, тяжело опустился на стул. Пододвинув к себе пергамент и чернильницу с пером, кинул холодный взгляд на слугу, который все еще стоял в дверях. Опомнившись, Яким поспешно поклонился и вышел из комнаты, оставляя Гоголя наедине со своими мыслями.

***

- Николай Васильевич, - улыбнувшись, окликнул его Гуро, - что же вы вечно где-то в облаках витаете?       Николай, поспешно обернувшись на зов, тут же споткнулся о какую-то кочку, но удержал равновесие. Пряди черных волос, упали ему на лицо, закрывая один глаз. Поправив на плече ремень от писарского мольберта, писарь уткнул взгляд в землю, поджав губы. Поравнявшись в Яковом,который любезно дожидался своего напарника, пробормотал: - Я задумался маленько, простите. - Поведайте же мне, какие мысли занимают голову такого человека как вы? Уж больно любопытно, - сказал мужчина.       Гоголь хмыкнул, смущенно улыбаясь. Ему польстило, что дознавателю интересно, что же его заботит. Он чувствовал в этом мужчине какую-то родственную связь. С ним было легко и приятно работать. - Что-то вы как-то странно улыбаетесь, - бросив быстрый взгляд на лицо писаря, с привычной улыбкой произнес Яков Петрович, - не уж то что-то неприличное в голову взбрело? Тогда, прошу увольте. - Нет, что вы, - спохватился Николай, - вовсе нет. Просто почудилось, что сама Муза, мне что-то шепнула на ухо и у меня зародилось несколько великолепнейших идей.       Следователь, посмотрел на мужчину, который буквально светился от счастья, с какой-то нежностью и даже долей трепета. Гоголь был весьма специфичным человеком, человеком, который привлекал Гуро все больше. В Николае были те "ростки", что назывались талантом. Гоголь поежился от холода, казалось, что здесь было даже холоднее чем в Петербурге. Холод, крепче связал его с реальностью, вырывая из мечтаний. Улыбка исчезла с его лица. Опять он возвращается к тому, от чего так старательно пытался сбежать. - Вы кажется побледнели, - Яков остановился, осторожно хватая писаря за руку чуть выше локтя, - вы хорошо себя чувствуете?       Николай нервно дернулся, покосившись на пальцы мужчины, которые вцепились в его руку. Ясные глаза заскользили по лицу дознавателя, на секунду задержавшись на его карих глазах, в которых отражалась неприкрытая тревога. Мотнув головой, что мол, все в порядке, мужчина вжал голову в плечи. Гоголь не мог доверять своему голосу. - Скажите, уважаемый Николай Васильевич, - продолжив путь, молвил Гуро, - вот эти ваши приступы, случаем не из-за подорванного здоровья? - Н-насколько мне известно, нет, - голос дрожал, писарь поджал губы, - меня смотрело множество докторов, но ни один из них не выявил ничего такого.       Мысли мужчины метались в голове, словно дикие птицы, мысли путались, как нитки. Его вызывают на откровения, но он очень не хочет этого. Не жаждет откровенничать с человеком, которого с ним связывает только дело об убитых девушках. Не станет ли Гуро смеяться над ним? Не сбежит ли он, как это поспешно делали другие здравомыслящие люди? Но Николаю хотелось рассказать, хотелось хоть с кем-то поделиться своими душевными истязаниями. В тот момент, почувствовал, насколько же он одинок. - Я вынужден бежать от самого себя, чтобы сохранить здравый рассудок, - робко и словно нехотя, проговорил писарь, - образы, являющиеся мне, способны загубить душу и уничтожить их невозможно.       Чуть повернув голову, Гоголь поднял на него глаза, всматриваясь в лицо следователя. Яков Петрович молчал, словно и не слушал его вовсе. Поджав тонкие губы, он смотрел на дорогу, чуть сощурив глаза. Молчание спутника, удручало Николая, ему казалось, что в этом сокрыт какой-то смысл. Вполне возможно, что Гуро, воздержался от изложения своего мнения по этому поводу и деликатно решил промолчать. Вот, кажется и шаг его стал шире и чаще.        Выйдя на дорогу, если ее таковой можно было назвать, дознаватель направился в неизвестном для Гоголя направлении. Несколько секунд, черноволосый мужчина растерянно глядел ему в след, а после, угрюмо побрел в сторону постоялого двора. Один черт знает, что творится в голове у Якова Петровича. Какой вы все-таки..."       Сорвавшись с места, он быстро пробежал мимо хаты, в которой они остановились. Сам не зная куда, но бежал. Кажется, кто-то даже окликнул его, но ветер в ушах, заглушал все слова кричащего позади человека. Мужчина бежал прочь, прочь от людей, от этой деревни, прочь от самого себя.

***

      Николай сидел на сухой траве облокотившись на ствол дерева, подогнув под себя правую ногу. Ветер трепал его волосы, обдавал холодом лицо. Покрутив в руке перо, взглядом, полным задумчивости, смотрел на пергамент и на слова, что не произвольно, в порыве чувств, вывела его рука. "Мои мысли, чувства беспрекословно повинуются вам. Даже когда вас нет рядом, я словно ощущаю ваше присутствие и волна нежности охватывает меня. Все мои мысли, все мои безрадостные дни и бессонные ночи, не излечили меня от той мучительной любви. Вы можете сказать, что это увлечение, бред, фантазии больно ума. Мои чувства искренни. Эти чувства, настолько сильны, что я в отчаянии от того, что это безответно, вынужден в унылом терпении превозмогать существование, которое просто нельзя назвать жизнью.       Никогда прежде не знал, что есть такая любовь. Надеюсь, Яков Петрович, вы позволите, мне так это назвать? Я не верил в нее, я боялся опять до тла сгореть в ее пламени. Но если бы вы любили меня так же... то этот огонь не смог бы меня опалить. О чем это я? Нет, я не смею о таком мечтать. Гуро, вы никогда не получите это постыдное признание, это лишь бумагомарательство, которое я оставлю при себе. Я хочу видеть в ваших глазах только радость, а на губах ту чудную улыбку. Я хочу в сладкой истоме прошептать ваше имя. И скверные язы..."       На полуслове обрывалось это послание без адресанта. Гоголь смотрел на то, что написал. Выражать мысли, у него лучше всего получалось лишь на бумаге. Он никогда бы такого не сказал вслух. Вместо этого, вероятнее, он заикался бы и выдал что-то несвязное и отвратительное. Впрочем, однажды мужчина уже выразил чувства на бумаге...       Ему казалось, что вся боль, все муки и страдания, все сомнения, бушуют в его душе. Сердце словно клещами сжали, а внутренности сожгли. Разве человек способен вынести такую боль? Почему же Господь обрушил на него весь свой гнев, заставляя любить вновь и вновь? Может, его душа устала. Может, тело уже не желает оставаться в этом мире. - Барин! Николай Васильевич дернулся, шумно вдохнув воздух. Придерживая мольберт, он обернулся, обращая взгляд на своего запыхавшегося слугу. Голубые глаза блуждали по округлому лицу. Рад ли он видеть его или же напротив? Писатель не знал ответа. Он уже ни на что не знал верного ответа. - Яким, - сдавлено проговорил мужчина, - ты смерти моей хочешь? - Извините, - виновато отозвался он, - но меня за вами послал Яков Петрович, велел воротить вас обратно. Злой как черт.       Сердце писаря на мгновение замерло, а внутри все похолодело, толи от страха, толи от осознания того, что он еще кому-то нужен. В его голове уже рисовался диалог, он уже представил, как следователь посыпает его голову всевозможными оскорблениями. Поежившись, Гоголь встал с травы, отряхнувшись, еще раз посмотрел на Якима. - Так, а как же ты меня нашел? – размеренным шагом, направляясь в сторону деревни, спросил Николай. - Вас невозможно было не найти, - хмыкнул мужичок, - наверное, вся Диканька видела, как вы сломя голову бежали прочь из деревни. А как мне мысль пришла, податься именно сюда, - задумался, - это скорее интуиция. - Уважаемый дознаватель не сказал, что ему надобно? – сквозь зубы произнес Николай. - Нет, Николай Васильевич, - ответил Яким, - говорю же, злой он.       Гоголь свел брови к переносице. Настроение было паршивым. Теперь, в его душе холод тысячи льдин. Страх того, что его станут бранить, почему-то исчез. Подходя к постоялому двору, писарь быстро глазами нашел одинокую фигуру Якова, который сидел за столом и рассматривал какие-то бумаги. Перед ним стояло несколько блюд с разными солениями, печеная картошка и что-то еще.       Тяжело вздохнув, Николай опустил глаза в землю и направился к нему. Оторвав взгляд от бумаги, следователь внимательно, с прищуром посмотрел на своего подопечного, недовольно скривив губы. Гоголь остановился всего в паре шагах и не поднимая взгляда сухо произнес: - Вы звали меня? - Николай Васильевич, драгоценнейший вы мой, - вздохнул Яков, стараясь сохранять спокойствие, - вот вы убежали, как сентиментальная дама и попробуй пойми почему. А ведь я несу за вас ответственность. Случись что, с меня бы спросили, почему не доглядел? Вы понимаете, что я волновался? - Яков Петрович, - пролепетал мужчина, робко поднимая глаза, - я прошу вашего прощения. Я-я не знаю, какой бес меня дернул. Не гневайтесь. - Присядьте, в ногах правды нет, - указал взглядом на лавку напротив, - запишите скорее, что я узнал. Это может помочь в расследовании. - Да, сейчас-сейчас, - спохватился Гоголь, плюхнувшись на указанное место.       Писарь поспешно открыл писарский мольберт. Когда уже схватился было за перо, его взгляд наткнулся на тот злосчастный лист с признанием, которое он начеркал в порыве чувств. Поджав губы, нервно сглотнул. Избавиться от бумаги незаметно, просто было невозможно. Непременно возникнут вопросы. Следователь обратил взор на Николая, который толи что-то разглядывал, толи послушно ждал когда он начнет надиктовывать. Гонимый немалым любопытством, Гуро поднялся с места и обойдя стол, подошел к своего подопечному. В туже секунду, писарь смял бумагу, крепко сжав ее в кулаке. - Можно посмотреть, что вы там прячете? - протянув руку, произнес Яков.       Гоголь отрицательно мотнул головой, крепче сжимая бумагу. Сейчас ему было ужасно стыдно и хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы все это происходило не с ним. Сердце бешено билось, руки дрожали. - Это не просьба, Николай Васильевич, - чуть строже сказал мужчина, - покажите мне бумагу.       Подняв голову, Гоголь достаточно смело посмотрел ему в глаза и медленно протянул смятую бумагу. Его мелко трясло, как при высокой температуре, по лицу скатился холодный пот, как будто у него был жар. Яков принял из его рук эту бумагу, легким движением развернул и чуть нахмурив брови, принялся вчитываться в содержимое. - Вы очень красиво пишите, - бросил бумагу на мольберт, - вот только не в ту сторону, вы свой талант направляете. - Все не... - Все так, у меня глаза есть и я четко видел, кому это написано, - повысив голос произнес дознаватель, - или здесь еще какой-то Гуро Яков Петрович имеется?       Все завесы были сдернуты легкой, жестокой рукой. Николай наконец узрел не замутненным взглядом всю ситуацию. Его сердце было разбито. Как он вообще смел полагать, что его поймут? Как он смел на что-то надеяться? Внутри Гоголя все оборвалось. Внутри него в ту самую минуту, что-то умерло. Писарь просто смотрел на Гуро невидящим взглядом, не смея произнести ни слова. Лучше молчать. Да, что-то оборвалось и на месте обрыва, образовался какой-то неприятный и резкий холод, словно душа зачерствела. - Стыдно, Николай Васильевич, стыдно, - сухо бросил Гуро и схватив свою трость скрылся в хате.