У души бывает время листопада

      Какое-то время Гоголь и не дышал вовсе, только всё сильнее жмурился, сердце его билось в груди гулко и часто. Он отчаянно вцепился дрожашими пальцами в руки мужчины, который всё еще со злостью, сжимал в кулаках ворот его сорочки. Тело писаря напряжено, голова вжата в плечи. Если бы не эти сильные руки, то он уже давно бы пал на колени и расшиб себе лоб в попытке вымолить прощения. – Если бы вы знали, – полный яда, голос Гуро разорвал тишину, – как же вы осточертели мне, со своими странными выходками. Давайте покончим с этим раз и навсегда. Будьте искренни со мной. Поведайте, что же творится в вашей головушке?       Внутри Николая что-то оборвалось, и всё, чем он жил, всё, что он любил, вдруг отодвинулось и стало таким далёким, словно и не было никогда. Так этот человек не разделял его чувств? Неужели он сам придумал это? Точно... мужчина выдавал желаемое за действительное. "Ну... откровения, так откровения" – Мне неловко говорить это, смотря прямо на вас. С бумагой было всё проще, – слова писаря слетали с языка сами собой, – Но всё же скажу, что я непременно умру, если волшебный звук вашего голоса, не достигнет моих ушей. Если правда, что вы не любите меня, если ничто во мне не смогло заслужить благословения вашей любви, без которой моя жизнь лишится привлекательности, это ли не причина умереть? – Николай Ва... – Нет, уж извольте. Вы сказали быть искренним, так позвольте мне высказать всё до конца, – прервал его Гоголь, – Послушайте! Всё моё существование посвящено только вам одному, даже вопреки вашему желанию. Вы спросите и по какому же праву посмел я домогаться вашей любви? Разве я какое-либо божество? Я люблю вас и это чистая правда. Я готов с радостью принести вам в жертву всё, что только пожелаете, — всё, даже мою надежду быть любимым вами.       Во взгляде Гуро было полнейшее непонимание. Кажется... он был несколько растерян. Николай первым сократил разделяющее их расстояние. Обвив его шею руками, мужчина прильнул к губам Якова в старательном, но, увы, неумелом поцелуе. Горячее дыхание дознавателя обжигало ему лицо, но писарь, забыл абсолютно обо всем на свете.       Схватив своего подчиненного за плечи, Яков Петрович грубо отстранил его от себя. Мужчина отшатнулся от писаря, отступая на пару шагов назад. Вытерев тыльной стороной ладони губы, он не проронил ни слова. На этот раз, молчание разорвал Николай. – Вы же... – Подите прочь. – Но разве вы не того же хотели, когда пытались что-то мне сказать? А что произошло несколько минут назад? Разве вы явились ко мне не с одной мыслью в голове? – Я кажется говорю с вами по-русски, так почему вы всё еще здесь? – Яков поднял на него тяжелый взгляд.        Гоголь заметил как поменялось его лицо. Оно уже не выражало непонимание. Оно выражало откровенное отвращение. Подбородок Николая задрожал мелкой благородной дрожью. Опустив глаза, мужчина произнёс дрожащим голосом: – Не волнуйтесь, Яков Петрович, я вас больше не потревожу.       Писарь быстро выбежал из комнаты, громко хлопнув дверью. Как только дверь закрылась, Гуро тяжело плюхнулся на край своей кровати. Внутри у него бушевало непонятное чувство, постепенно прожигающее сердце. Яков провел большим пальцем по своим губам. Они еще хранили чужое тепло и разбитые чувства. Да, он разбил ему сердце, но и его сердце страдало не меньше. – Простите меня, – тихо прошептал он, – но я не могу решиться на это.