7 deadly sins

Капли тяжёлого дождя почти рассекают покорёженный асфальт. Небо абсолютно серое, магнитом притягивает к себе мятые тучи цвета маренго и сжимает их в однородную жуткую массу. Небо готово в очередной раз продемонстрировать бессилие человека перед стихией. Картман сжимает кулаки, глядя вверх. Его не могут испугать никакие погодные условия, никакие катаклизмы. Картман всесилен, и он шире расставляет ноги, насмешливо щурясь в небо и перекатывая шарик жвачки языком. Люди — существа примитивные, они отжили своё, думает он лениво. Технические рывки и невероятные открытия — в прошлом, теперь прогресс движется со скоростью фекальных масс в прямой кишке человека с обстипацией. Жвачка становится невкусной за три минуты, и Картман цыкает раздражённо: эти хомо сапиенс ни на что не способны больше, даже произвести приличную резинку. Если природа столь величественна, как её позиционируют, почему бы ей не смести этих прямоходящих ублюдков, не стереть их с лица Земли одним-единственным мощным ударом? Неужели они мало поглумилились над ней? Картман медленно ведёт головой, крутит шеей так, что кадык, скрытый под слоем толстой кожи и жира, становится заметным. Он крупный, жёсткий и почти красивый. Картман любит свой кадык и практически любит всё тело. Вернее, иногда бывают моменты, когда он буквально готов дрочить на своё отражение, потому что он прекрасен. Он прекрасен с тем, что у него есть, что позорным обществом считается недостатками: с огромным животом, вылезающим из-под ремня джинс, с мясистыми красными пальцами, которые отекают к вечеру, с обвисшей розовой грудью с крупными мягкими сосками, с двумя подбородками и тонкими красными губами. Он часто облизывает их, когда кожа сохнет и шелушится, отколупливаясь и обнажая ярко-красные ткани. Картман прошёл этот чёртов путь, этот долбаный классический путь из «Тысячеликого героя», и всё грёбаные монстры из его прошлого, из его головы — словом, все, кто оскорблял и тыкал пальцами, — они превратились в пепел. Он хотел бы, чтобы они превратились в надгробия — холодные угрюмые плиты, заметённые снегом — но всему своё время. Стоит ли торопить естественный ход событий, если можно осознать, что ни один из этих гнусных червяков, этих грязных тварей, этих недолюдей не стоит и толики его, Эрика, внимания? В самом деле, толпа внемлет сильным и им же завидует. Он вёл нелепое стадо за собой много раз, оставаясь далеко впереди, но слышал злые обидные реплики. Обидные тогда, не теперь. Люди ещё и абсолютно не благодарные мрази, думает Картман. Теперь он знает, что отчасти именно эти фразы, обрушивающиеся безжалостно на его детские круглые плечи, именно они сделали его тем, кто он есть. Их произносили взрослые, дети, чёрные, белые, евреи, американцы, мексиканцы, и все они были и есть глупыми, легковерными ничтожествами. Кто-то больше, кто-то меньше. Рабы. Масса. Социум. Картман если и был внутри, вместе со всеми, то давно уже выбрался, выдрал себя оттуда, чтобы смотреть с расстояния на этот вонючий скот, брезгливо морщась и зажимая нос. И всё-таки Картман благодарен: если бы люди не являлись столь омерзительными существами, он никогда не узнал бы, что стал чем-то качественно другим. Не человеком. Над-человеком. Богом. Богом с обветренными воспалёнными губами и замёрзшими пальцами.