7 deadly sins

Стучась в райские врата…

Эрик водит пальцем по трещинам на лаковом покрытии своей парты и хочет обнять рюкзак, который мёрзнет где-то в ногах. Он не слушает доклад какого-то там Донована или Такера, или кто там вообще возле доски. Плоский короткий ноготь цепляет маленькие кусочки старого покрытия и отдирает их, вгоняя периодически глубоко под белую пластину. Это не больно. Уже нет. В ушах тихий Боб Дилан. Он понимает. Никто больше. Как это, когда расковыривают взглядом до зияющих отверстий. Когда у тебя практически нет шансов соответствовать собственным ожиданиям. Когда ты — своя проекция, сдуваемая штормом грядущего. Это подобно оглушающей буре, только ближе и привычнее. Стабильно раз в месяц, иногда чаще. Хочется свернуться в тёплый свёрток и перестать чувствовать своё дыхание. Не быть живым, это другое. Картман знает. Он знает, что мог бы, если бы был кем-то другим. Красивей, добрее, человечнее.

Утешает мысль о том, что когда-нибудь всё закончится.

Если бы не проворачивал мысленно других в мясорубке каждую минуту. Если бы умел вызывать доверие. Если бы не предпочитал одиночество компании бывших друзей. Если бы не выделялся так сильно в другую, негативную сторону. Если бы не чёртов ноябрь со всем его дерьмом, с желанием выбежать не просто в окно, а в потолок. Прорвать собой все стены и границы (может, они тонкие как листы, только попробовать), схватить трофей и быть. Нет. Нет же. Никаких чудес, Эрик, говорит он себе, ты не Сандрильона. Попробуй смириться уже с отсутствием превращений. На перемене Картман открывает окно в туалете, выуживает мятую пачку сигарет, обжигая пальцы батареей и пробует захотеть курить. Это остаётся очередной вещью, которая не удаётся. Список был бы не меньше километра, набранный девятипунктной гельветикой. Реальность — не та вещь, которую можно безнаказанно игнорировать вечность. В конце концов она постучится и скажет ну что дружок привет думал я забыла о тебе думал я смогу пропустить тебя? нет уж милый, не выйдет, let me in. И если не let, то… что? Картман заходится смехом. Исход ясен. Это даже забавно. Давай, приди, я готов. Он смотрит на дверь, он почти готов драться. Он не станет тем, что от него нужно промозглому чужому ноябрю, матери, жизни, всему миру, нет. Let or. Ручка поворачивается, и из Кайла выбивают первый глубокий вдох смазанным ударом в пах. — Прости. Я думал, ты — реальность. Эрик рассеянно жуёт губу. — Картман. Кайл краснеет от боли, морщится и прижимается к стене. У него тоже ноябрь, но он же закончится. Хватит быть придурком, Эрик. — Кайл, я думал, ты… — Боже. Картман, какой ты… Кайл закатывает глаза и выпрямляется. Сверкает глазами как дикий рыжий олень и неожиданно осторожно улыбается. — Картман. Он смотрит и видит. Кровожадный бог, пьющий кровь (жизнь) своей крупной жертвы. Картман трясёт головой. — Кайл… — Перестань. Эрик чувствует прохладные пальцы на своей щеке и — с удивлением — влагу. Кайл закрывает дверь. Кайл уходит. Наваждение теряет силу. Картман наконец-то ложится на пол, поджимая ноги. Скоро кто-нибудь ещё войдёт, но это будет не Кайл. Боб Дилан согласно кивает — ты проиграл, Эрик. Ты проиграл реальности без боя. И фокус в том, что ты побежишь за ней куда угодно, или поедешь на трёхколёсном велике, или поползёшь, обдирая локти и колени.

Стучась в райские врата до окровавленных кулаков.

(тебе откроют)