Ведьмина трава

Феи возвращались на холм, их становилось больше, они помогали расти траве, и та теснила снег вниз, к домам деревни, рядом с которыми даже на солнечной стороне еще красовались ноздреватые сугробы. Джош принимал эти чудеса как должное, вернее будет сказать, он не боялся их. Да, раньше он думал, что этого не может быть, но есть, и потому проще поверить и принять, нежели ежечасно прислушиваться к себе, гадая, не сошел ли он с ума. После неполного года жизни в доме он вполне уверенно домовничал, выучился неплохо готовить и воскресными утрами захаживал на деревенский рынок не только для того, чтобы купить что-то красивое и рисовать, как в пору ученичества, а и чтобы приготовить. Он научился даже разделывать птицу и раскатывать тесто, и был в состоянии сварить себе суп с лапшичкой самостоятельно. Но тот, что варил ему Тайлер, был вкуснее. Джош истово ждал Тайлера. Никакие ранешние привязанности и влюбленности не шли в сравнение с этим. У него будто забрали что-то, оставив воспоминания, как насмешку. Да, ему порой казалось, что он слышит смех Тайлера, чувствует присутствие, но порой думал — это болезненная реакция мозга, не более того. Он хочет это слышать, и слышит. Но он хочет видеть его, хочет трогать, хочет сжать эти узкие темные ладони, хочет сказать все то, что понял про себя, про этот дом и Тайлера.

***

Становится все теплее, в траве пробиваются цветы, и Джош, удивляясь самому себе, выходит по утрам на луг с колотым сахаром в кармане. Ему кажется, что над ним смеется даже Бруни, но он все равно, замирая, протягивает ладонь к сомкнутым лепесткам. По законам сказки, в которой он живет с июня, лепестки должны раскрыться, выпуская крошечную белокурую фигурку с крыльями, как у стрекозы, а в реальности, он стоит на лугу один, и звезды тают в розовеющих небесах. И ни-че-го. Он слишком плохо пахнет для них, в нем слишком много человека. Не в нем даже — в его мыслях. Надо признать, его мысли были не самыми лучшими, когда он, издерганный, измученный, причинил реальную боль тому, кого считал воображаемым. Стали ли его мысли лучше сейчас? Не заботясь о чистоте джинсов и том, что земля, верно, еще не напиталась теплом, он садится на траву, грызет подтаявший в кулаке сахар и смотрит на восточный край неба, откуда приходит солнце. Первые лучи осторожно выглядывают из-за горизонта, будто пробуя воздух, и величественный пылающий шар поднимается краешком, трется о землю, будто кот. В ту же минуту Дан чувствует, что его дергают за прядь на затылке, у самой шеи. Дергают и щекочут. Он скашивает глаза и видит почти прозрачную тень, замирает, недоумевая, и, почти сразу сообразив, подносит ладонь с осколками рафинада к плечу. Узкие, похожие на стрекозьи, крылышки, щекочут его пальцы, пока заспанная малышка тянет сахар к себе. Джош опускает ладонь к полураскрытому цветку рядом и фея спрыгивает вниз, будто там, в цветке, ее колыбелька, как у Дюймовочки. Никто не держит его за руку, никто не помогает справиться с охватившим его восторгом, и он сидит, хватая воздух, как рыба, устроив на колено ладонь с остатками сахара, а осмелевшие феи карабкаются по его ноге вверх. У него нет сил даже смеяться, хотя нервное напряжение требует выхода. Он только шепчет «Бог ты мой», когда солнце выкатывается на небо, протягивая лучи, как золотистую паутинку, по небу и земле докуда хватит глаз. Тогда он встает, отряхивается второй рукой — первая липкая от растекшегося сахара, и идет в дом. Его шатает. Ему надо было доспать, чтобы нервы, натянутые, как леера, ослабили напряжение. Доспать, чтобы тело расслабилось и перестало дрожать, как в лихорадке. Доспать, чтобы взорвавшие разум и душу эмоции улеглись. Но он знает, что не сможет сразу заснуть, и сперва отправляется в душ, и там не то кричит, не то плачет. По его лицу текут слезы — горячие, и за них не стыдно. Ему надо успокоиться, и он идет на кухню — налить воды. Зубы стучат о стакан, пальцы дрожат, потому что случившегося утром слишком много, много для того, кто всего лишь человек. Стакан дробно стучит о поверхность стола — Джош чуть не роняет его, пытаясь поставить ровно, и после все же роняет, тупо глядя на горсть сушеных ягод, раскатившихся по подоконнику. Звук бьющегося о пол стекла отрезвляет его, он чертыхается, сметает осколки, мочит под краном тряпку и елозит ей по полу, чтобы собрать мельчайшие осколки. Он не простит себе, если стеклянная крошка порвет нежную кожу на подушечках лапок Бруни. Тряпка летит в ведро, а Джош моет руки и осторожно, по одной, собирает ягоды в банку. Сегодня вечером он заварит с ними чай, и будет изредка баловать себя — в те дни, когда будет казаться, что в мире все смешалось и душе негде найти покой. Одну ягодку, самую последнюю, он разгрызает тут же, в кухне. Почти сразу его охватывает сон и он бредет в успевшую остыть постель, выгоняет с подушки Бруни и сворачивается калачиком. Ему снится луг. Не такой луг, с которого он вернулся с полчаса назад, а пышный, пестрый, цветущий. Холм будто укрыт ковром, в котором смешались островки белого, лазоревого, пурпурного, желтого. Над цветами порхают бабочки и басовито жужжат шмели, а он будто стоит у самого края, там, где к живому ковру подступает ведущая с холма тропа, и нерешительно смотрит на цветы, мучительно вспоминая, что он должен сделать. Ведь что-то должен сделать, но что?

***

Он возвращается на этот луг снова и снова — в быстрых утренних видениях, что мелькали под веками за секунды до того, как он открывал глаза, и в реальности — выходя из дома по вечерам, когда настойчивое солнце, утомившись, становилось ласковее. Он садится на землю в самой гуще травы и гладит шелковистые лепестки. Он вспоминает, как искал какой-то цветок, какой-то особый и малозаметный; цветок, который был чем-то дорог Тайлеру, но какой? От разнотравья рябит в глазах, он заполошно перебирает цветы, но ни один не вызывает внутреннего ликования «вот этот!». Джош терпелив, он по крупицам вспоминает проведенные вместе с Тайлером дни, вспоминает все его слова, вспоминает, что траву нужно собирать по росе, и в один из майских уже дней он идет в одних только джинсах на спящий луг и пристально смотрит. Цветы узнают его и слегка кланяются. Джош уверен, что не ветер заставляет их наклониться, а прекрасные обитательницы этих живых зАмков. Те, разбуженные его топотом, его запахом, трут сонные глазенки и робко вьются рядом, зная, что хозяин ведьминого дома не оставит их без подношения. У Дана в кармане действительно есть сахар, и ему безумно хочется совершить запретное — зажать фею в кулаке и спросить, какой именно цветок из волнующегося перед ним моря ему нужно найти. Но он не делает так. Он чувствует, что дошел до точки, изголодался по прикосновениям, по взглядам; он не понимает, как человек может жить один, пусть даже вместе с кошкой — Дану для такого нужно ампутировать душу и вырубить несколько нервных центров разом. И он решается на крайнее: когда солнце уплывает за горизонт, он идет на луг, рвет без разбору цветы, шепотом винясь перед напрасно загубленными душами, и несет охапку на задний двор. Там он кладет примятую траву на место давешнего костра, щедро плещет бензин сверху и чиркает зажигалкой. Огонь вскидывается, ревет, искры зло жалят, колют кожу, оставляя на ней черные отметины, а Джош стоит, кусая губы, и смотрит в костер, уверяя себя, что ничего не ждет, и в то же время дергается на каждый шорох. Когда пламя, насытившись нежными лепестками, переходит к сердцевинам и зеленой мякоти стеблей, костер начинает чадить; ветер гонит дым в лицо Дану, и тот задыхается в кашле, но остается рядом. Наконец, когда он почти отчаялся, в голове звучит усталый шепоток «душегубствуешь, значит?». На глаза наворачиваются слезы. Джош смаргивает их, но они застят глаза, и он шепчет, захлебываясь, «Тайлер, пожалуйста, пожалуйста, вернись. Скажи мне, что сделать, чтобы вернуть тебя». — Я не могу вернуться, Джош, — голос звучит рядом, близко, он осязаем кожей, и Джош хочет завернуться в него, согреться им. Он шепчет, сбиваясь: — Ты же сам говорил мне, что кто угодно откуда угодно может сделать что угодно. Значит, ты можешь вернуться. Тайлер, пожалуйста! — Я не хочу возвращаться такой ценой. Голос ускользает, отдаляется, и Дан понимает, что он не может этого допустить. Перед глазами, будто въявь, встает образ неприметного цветка с кроваво-красной сердцевиной, и до него доходит, что именно нужно сделать. Под рукой нет ничего острого, и он, зажмурившись, накалывает подушечку безымянного пальца язычком пряжки ремня. Никакого волшебства, исключительно знание основ биологии — на этом пальце самая нежная кожа. Медленно, будто нехотя, выступает кровь, и Джошу почти не страшно. Он будто смотрит кино с самим собой в главной роли; кино, в котором герой может совершать сколь угодно абсурдные поступки, но его это не задевает. Он срывает попавший под руку цветок, обмазывает палец о его лепестки и бросает соцветие в костер. Тот начинает чадить — сильно, густо, как в тот раз, и по другую сторону костра из темноты выступает знакомая фигура. Джошу впору бы сесть — ноги не держат его, но он бросается вперед, преодолевая немыслимое сопротивление воздуха, вцепляется в Тайлера, обнимает его, лихорадочно цепляясь; его трясет, он бессвязно шепчет, что не отпустит теперь — никогда-никогда. Тайлер не вырывается, он берет руку с наколотым пальцем и шепчет:  — Я не хотел, чтобы так… Джош упрямо мотает головой, ему все равно, главное, что Тайлер теперь снова с ним. Он дышит им, заполняет легкие запахом яблок и грозы, скользит пальцами по шелковистой коже, комкает в пальцах белую майку, непонятно каким чудом сохраняющую свой цвет, и настойчиво тянет демона в дом. Тот упирается: — Дай, я сначала погашу. И гасит, прежде чем Джош думает, что забыл приготовить воду.

***

Как только демон переступает порог, к нему на руки запрыгивает Бруни, и будь она человеком, очередная строчка в Книге рекордов Гиннеса была бы ее, но она всего лишь кошка, ей можно тереться о Тайлера пушистыми щеками, лизать его руки и ластиться, мурлыканием рассказывая о своей любви. Джош ревнует, ужасно ревнует. К кошке. Это смешно, нелепо, дико, потому он не снимает Бруни с рук Тайлера, а обнимает их обоих, потому что удержаться от этого невозможно. Тайлер смотрит на него огромными глазами и спрашивает недоуменно: — Что это вот такое… сейчас… — и шевелит пальцами, подбирая слова. — Это чувства, — терпеливо отвечает Джош, — я уже говорил тебе о них. — Нет, это я понял, — губы демона искривляются в усмешке, — я о том, что у тебя в голове, я не могу понять твои мысли, о чем они? Признаваться всегда страшно. Даже тому, кто читает твои мысли, как книгу. И Джош позорно трусит, он надеется, что Тайлер сам поймет, но, видимо, эта страница в книге его души написана на незнакомом демону языке. Джош вздыхает, сжимает руки Тайлера в своих и тихо шепчет: — Я думаю о том, что люблю тебя. Тот отвечает почти виновато: — Мы не умеем дружить и любить. Я знаю, что это важно для вас, людей, но… я не знаю, что это, Джош, правда. Тот упирается лбом в его лоб, гладит щеку нежно и одними губами произносит: — Это неважно, Тай. Это неважно… Когда Джош находит в себе силы отпустить демона хотя бы на расстояние вытянутой руки, тот ведет его на кухню, заваривает чай, будто не отлучался больше, чем на час, бросает в кружку сушеные ягоды и протягивает терпко пахнущий настой Дану. Тот безропотно принимает, и пьет мелкими глотками, не сводя глаз с Тайлера. Демон неслышно ступает по кухне, гладит следующую за ним кошку, касается буфета и стен, смотрит расширенными глазами в окно, будто выглядывает там кого-то из волшебных знакомиц, с кем был разлучен, и покусывает губы в тревоге. Когда Джош выцеживает половину чашки, Тайлер решается. Он кладет руки на плечи Дана и шепчет ему в макушку: — Ты понимаешь, что теперь это действительно навсегда? — Я этого и хотел, — Джош гладит руки, покоящиеся у него на плечах, и млеет, чувствуя желанное тепло, — чтобы ты больше никогда не уходил. А когда я буду уходить, в смысле, ну… совсем уходить, я… — Джош хотел сказать «отпущу тебя», но Тайлер касается его волос губами и обещает: — Я возьму тебя с собой.

***

«… Джош Дан — чертовски везучий человек. Он слывет странным, и никого не приглашает в свой дом, даже своего директора — Кристофера Кларка. Ходят слухи, что…» Тайлер щелкнул кнопкой на пульте, и репортаж с выставки-аукциона, где одним из самых желанных лотов стали иллюстрации из серии «Сказки новой Англии», пропал с экрана телевизора. — Никакой фантазии у людей, — демон зевнул, обвился вокруг спящей Бруни и начал почесывать ей за ушами. — В следующий раз я проговорюсь, что продал душу демону, чтобы мои рисунки начали покупать, — крикнул Джош из соседней комнаты. Тайлер фыркнул: — Тебе пришлось приплатить, чтобы я согласился возиться с твоей душой! Поднявшись с постели, он скользнул Дану за спину и задохнулся от восторга: на экране монитора, наполовину раскрашенный, горел огонь, и пламя освещало фигуру, стоящую за костром. Джош откинул голову назад, упершись ей в грудь демона и спросил: — Нравится? — Ага, только не хватает кое-чего, — Тайлер взял в руку мышку и пририсовал стоящей за костром фигуре рожки и пушистую кисточку хвоста, — не будем разрушать сложившийся образ. Джош ехидно улыбнулся и встал: — Кстати, мы так и не выяснили, есть ли у тебя хвост… Тайлер в панике стал отступать назад, быстро сыпя словами: — Нет! Джош, вот не смей даже думать об этом! А то я… я уйду! Сию же минуту уйду! Джош в два шага настиг его, сжал запястья, ткнулся носом в шею и пробормотал ласково: — Нет, Тай, ты не уйдешь… Я не отпущу. Сонная кошка, разбуженная криками и шумом сдвинутого с места стула, лениво раскрыла глаза, глядя на то странное, что делали ее хозяева. Опять эти непонятные, глупые взрослые игры. Вот пятнышки на полу куда лучше, от них тепло мыслям и лапкам, а они, вместо того, чтобы их ловить, стукаются губами…