Ведьмина трава

Джош суетился, будто мороз и пустой дом жгли его. В последние выходные перед Новым годом он метнулся в деревню — позвонить матери, но перед тем, как пойти на почту, заглянул в ветлечебницу, кабинет, скорее, где принимали и кошек, и собак, и лошадок и клуш, случись какой деревенской клуше принести свою захворавшую, потерявшую аппетит или переставшую нестись любимицу, к врачу. Там он, неловко топчась на коврике и смущаясь натекших вокруг его ботинок лужиц, спросил, как быстрее и проще перевезти кошку через полстраны и что для этого нужно. Звериный эскулап, задрав очки на лоб, посмотрел на него долгим изучающим взглядом, будто Джош был той самой кошкой, и изрек свое авторитетное мнение: быстрее всего будет авиаперевозка, при этом заранее стоит позаботиться, чтобы клетке с пушистой лапушкой нашлось место в салоне, а не багажном отсеке, а ее саму надо чипировать. За последним нужно ехать в город. В город, так в город — Джош принял решение уехать, хотя бы ненадолго, развеяться у зимнего океана, ворочающего свои серые, как сталь цепочки на его запястье, волны, но оставлять Бруни на попечение кого-то из деревенских не хотел. Боялся, что не досмотрят, обидят, и по возвращении он заберет уставшую и отбившуюся от рук кошку, доверие которой долго придется возвращать, если вообще получится. Он вернулся домой, прошелся по комнатам, постоял в бывшей комнате Фанни, освещаемой лишь бликами от дрожащего банта на ручке оконной рамы, провел пальцами по стене, где в первые дни их знакомства чаще всего расплывался тенью-кляксой Тайлер, взял корзинку, в которую подросшая Бруни поместилась с трудом, выставив наружу задние лапы и хвост, и вышел, не желая терять ни минуты этого дня. Когда он ходил в деревню и возвращался из нее, небо было ясным, бледная лазурь давала отдых усталым от обилия белого глазам, но стоило Дану выйти из дома, прижимая к груди корзинку с начавшей волноваться кошкой, по ногам замела поземка, с каждым мгновением ускоряя свой бег. Он не обратил на это внимания — отец Донован предупреждал его о мгновенных переменах погоды в здешних краях, и потратил добрые десять минут, устраивая корзинку с кошкой на переднем сиденье так, чтобы ее можно было надежно зафиксировать ремнем. Когда он выпрямился и захлопнул пассажирскую дверцу, небо заволокло свинцом, оно, казалось, стало ниже, и из туч посыпался колючий снег, пока еще редкий. Джош покрутил головой и, решив, что он успеет съехать с холма до того, как разыграется непогода, тронулся с места. Уже через несколько метров стало ясно, что в своих прогнозах он ошибся. Снег облепил лобовое стекло плотным ковром, который не успевали сметать дворники, ветер зло выл, дорогу не было видно и на полметра вперед. Бруни, поначалу проявлявшая легкое беспокойство, начала крутиться, когда машина поехала вниз, выкарабкалась из прижатой ремнем корзинки и била лапой по двери, будто пытаясь попасть по ручке, открывающей путь наружу. Джошу казалось, что кошке не под силу открыть дверцу, но она смогла это сделать. Дверца, которую Дан блокировал — он был абсолютно в этом уверен — отворилась с глухим щелчком, и кошка выскочила в метель. Он тотчас остановил машину и выскочил за ней. Кругом была стена снега, налетающая волнами, будто в шторм. Джош пытался позвать Бруни, но снег забивал глотку, летел в глаза, обжигал лицо, и вскоре он стоял, оперевшись спиной на машину, закрыв лицо руками и глухо стонал. — Ты так не хочешь, чтобы я уезжал? — спросил он через силу. Ветер стал дуть чуть тише, снег перестал бить и летел, будто ласкаясь. — Тайлер, я не смогу тут один. Без тебя, без всех, без… — дыхание перехватило, к горлу подступили слезы, — ты вернешься? Пожалуйста… Метель стихла так же внезапно, как и началась. Снег перестал лететь, небо светлело, будто солнце расталкивало лучами сонные тучи, но дорога, ведущая вниз, была засыпана так, что его маленькая машинка захлебнулась снежной кашей, не проехав и метра. Да и Бруни убежала, а без нее эта поездка не имела смысла. Он еще раз окинул усталым взглядом кукольные домики деревни, теряющиеся в пуховом одеяле, расстеленном у подошвы холма, развернулся и пошел домой. Машину он отгонит обратно позже, когда снег уляжется, станет плотнее, потеряет младенческую пухлость. Бруни ждала его у двери. Она полулежала, развалившись на коврике и безмятежно вылизывалась. — Ты с ним заодно, да? — поинтересовался Джош мимоходом, открывая дверь перед кошкой. Бруни муркнула и потопала на кухню, пару раз боднув пустую миску и пронзительно завопив, будто Джош не кормил ее с утра. — Вы вымогатели и шантажисты, — объяснял ей Джош, выкладывая из банки паштет, — а это очень, очень плохо, Бруни. Так делать нельзя. И нечего ржать, Тай, — буркнул он. Тут же в голове раздался сдавленный смешок. — Я обиделся, — сообщил Дан в воздух, накидал себе в тарелку еды и ушел в гостиную. Достал ноут, включил первый фильм из вселенной «Звездных войн», и стал, как умел, развеивать досаду.

***

Мать, узнав о том, что Джош все-таки не приедет, расстроилась, и не пыталась этого скрыть. — Как же так, Джош, — твердила она, — мы всегда собирались на праздники всей семьей, а теперь… — А теперь, ма, вы с папой сможете провести праздник, как хотите, — отвечал Джош, принуждая себя смеяться, — Джордан наверняка мечтает смотаться к своим друганам с пивом и провести ночь, выясняя, кто из них круче в гонках. — Никакого пива, — категорично заявила мать, — я попрошу миссис Джонс проверить, что ее сын приготовил для вечеринки с друзьями. Услышав это заявление, Джош снова хихикнул, на этот раз искренне — брат действительно не терял времени и уговорился отметить новогоднюю ночь с френами. Что ж, он знал своего брата, давно ли сам был таким же прекрасным раздолбаем? — Мам, у меня все хорошо. Я начал высыпаться, меня никто не донимает светской болтовней и я могу ходить по дому в чем хочу, не влазя в карнавальный костюм тукана. — Джош, тебе очень идет костюм, я много раз говорила тебе об этом, — терпеливо проговорила мать, — и ты не тукан, у тебя очень красивый нос. — Не, мам, носом я не вышел, а вот другим… — Джош, намеренно приукрашивая историю, рассказал ей, как его принимали за девушку, а строгая Катрин упрашивала его подстричься, чтобы не смущать деревенских парней. — Я понял теперь, как тяжело живется девушкам, мам! У меня синяки остались на ж… то есть там, где, ну… Правда, у них тоже — у одного под глазом, а другому я чуть не сломал нос. Но они первые начали, мам! — объяснял Дан, стараясь не ржать. Он намеренно опустил ту часть рассказа, в которой они примирились с деревенскими ловеласами за кружками восхитительного питья по рецепту Сесилии. — Джоши, пожалуйста, обещай, что подумаешь. Дни до Крещения могут быть веселыми даже там, где ты сейчас живешь, но что ты будешь делать после? Ты говоришь, жители очень религиозны, значит, они будут держать пост, а выдержишь ли ты? — обеспокоенно спросила миссис Дан у своего легкомысленного сына. — Ой, мам, у меня что, будут отбирать еду? А по увеселениям я тут не таскаюсь, у меня еще куча фильмов в запасе. Я приеду, конечно, но не сейчас, не зимой. Соскучьтесь по мне хорошенько, чтобы любви и восхищения хватило на все время, и ты не начала меня воспитывать через час, после того, как я переступлю порог. Джош шутил, но сердце кололо. Он хотел забыться там, в доме, где вырос, но смог бы? Там он бы снова встретил Рени, а разговаривать с ней после всего он не хотел. Не был готов. Нужно было, чтобы прошло время, которое позволит обиженным чувствам остыть. Рени хорошая девушка, и он хороший человек, но они слишком, непреодолимо разные… Он попрощался с матерью, поболтал с Кларком, окончательно подтвердив — не стоит ждать его завтра на презентации, он будет морально разлагаться в доме на холме, и пошел домой по удивительно тихой, будто метеной дороге. На стрехе крыши сидела знакомая пичуга и клевала припорошенное снегом просо, кося глазом. Джош кивнул ей, зашел в дом и через несколько минут вынес полную горсть зернышек. — Святки — праздник для всех, верно? — спросил он у птицы, продолжавшей свою неторопливую трапезу, ничуть не смущаясь присутствия человека.

***

В город он все-таки съездил. Подгадал так, чтобы оказаться там в час, когда открываются магазины, и вернуться к обеду. Купил бумагу и краски, выпил кофе с шапкой ванильной пены, присыпанной корицей, выбрал на распродаже дисков пачку мюзиклов и сериалов, и в самый последний момент, будто все это время метался, не в силах принять решение, вернулся в магазин за холстом и мольбертом. Зима долгая, может, он и вправду напишет картину? Бруни тщательно обнюхала покупки и разочарованно мурлыкнула, убедившись, что для нее ничего нет. — Ты сама не захотела поехать со мной, — сообщил Джош, собирая устрашающую конструкцию, которую доселе не видели эти стены, — и гостинцев тебе, пушистой капризуле, не полагается. И вообще… где твой репейник? Кошка совсем по-человечески показала ему язык, выкатила лапкой из дальнего уголка комнаты сухие соцветия, и стала увлеченно их убивать. Долгое время Джош слышал только прыжки Бруни и шорох, с которым катался по полу репейник. Потом тишину дома расколол сухой «крак», будто кто-то наступил на орех, и раздался тоненький скулеж. Дан метнулся в кухню, откуда доносились странные звуки, и увидел, что за подбородок кошки крючками зацепилась половинка соцветия, раскушенного ей в пылу охоты. Он вспомнил Тайлерово «не дай Бог так оголодать» и с трудом задавил булькающий в груди смех. — Надо было назвать тебя Ларой Крофт или Зеной, — Джош оглаживал кошку по холке, стараясь успокоить, чтобы она дала раскрыть себе пасть и вытащить зацепившийся за клык репейник, — видишь, какими опасными бывают игрушки! Это все жуткий Тайлер виноват, да? Принес тебе игрушку для деток от трех лет, а ты же у меня совсем младенчик! — Он стиснул кошку в порыве нежности и опустил ее на пол, шагнул к столу и тут же больно стукнулся мизинцем о его ножку. Взвыв, он простонал в воздух: — Еще скажи, что я неправ? Надо думать головой, прежде чем давать детям опасные игрушки! Твои вот эти пятнышки были куда безобиднее, и Бруни тоскует! И я тоже, — тихо прошептал он последние слова, удивляясь самому себе. Он ведь сам не верит в то, что делает. Он один в этом доме. Тут только он и кошка, и больше никого в радиусе мили. Здесь нет никаких взъерошенных парней с острыми плечами и удивительными руками, никто не слышит его, так почему он шепчет? Неужели ему так дорога эта иллюзия, в которую он заставил себя поверить? Но ведь кто-то остановил его тогда на дороге?.. ** Он так и не договорился с собой. Просто принял происходящее как должное. Просто периодически клал конфеты и зернышки на стреху крыши, смотрел, как ветер выглаживает полотно дороги, оставляя волнистые следы, слушал перешептывание травы, едва-едва звучащее из-под снега, и рисовал, рисовал, рисовал… Он проводил за столом и мольбертом дни напролет, беря в руки карандаш или кисть, как только солнце заглядывало в гостиную, и откладывая их, когда в комнате начинали тянуться тени. На холсте он писал изобилующую подробностями картину — смену времен года, что показал ему шутник Пак, а на листах рождались сказочные пейзажи, наполненные предчувствием волшебства. Он рисовал лето и осень, цветы и побитые градом колосья, деловитых пчел, собирающихся в рой, и раскинутый по небу клин жалобно кричащих птиц; рисовал смешливых фей и величественных дриад, кряжистых лепреконов — мастеров отводить глаза, и ящерок, скользящих в росистой траве. Рисунки, проложенные папиросной бумагой, копились в папке несколько недель, и однажды Джош, будто очнувшись от долгого сна, выглянул в окно и увидел, что с крыши бежит капель. Он перезимовал в этом царстве сна, в этом доме, что надежно укрыл его от чужих глаз. Он помнил, что каждую неделю ходил в деревню — купить еды, позвонить матери, но это было будто не с ним. Он видел северное сияние недавно — его будто что-то толкнуло ночью и велело выйти на улицу, и он смотрел, раскрыв рот от удивления, но все это было будто не с ним. Он рисовал эти ведьмины пляски, эти всполохи света, целую неделю после, а сейчас с удивлением смотрел на лист, украшенный его подписью в уголке, и не верил, что все это было с ним. Ничему не удивлялась только Бруни. Она, как и обещал отец Донован, стала ленивее после Рождества, и почти всю зиму проспала, выбирая порой для этого самые неподходящие поверхности. Джошу случалось вынимать ее из раковины, вытаскивать из ящика с носками, а однажды он чуть не наступил на нее, когда кошка решила забраться в его одеяло и уснуть там. Услышав бьющую о подоконник капель, кошка встряхнулась, мышцы перекатились под шубкой, и она лениво прыгнула на стол, дергая вибриссами, пробуя изменившийся воздух. — Весна пришла, Бруни, — прерывисто шептал Джош, перебирая шерстку у нее на загривке. Ему казалось, что он должен был что-то сделать весной, что-то связанное с лугом, но что? Что? Отчаявшись вытащить из прохудившейся памяти нужное воспоминание, он решил, что домику не помешает весенняя уборка. Вновь, как на Рождество, были открыты все окна и дверь, вымыты полы, перестирано белье и носки, которые Джош перед тем, как положить в стиральную машину, обкатывал липким роликом, убирая кошачью шерсть, его одеяло и гнездо кошки были отправлены проветриваться. Сам Джош вытащил на задний двор стул и пил чай, влюбленно глядя в наполненное чувственной синевой небо.

***

Рисунки, накопившиеся за зиму и первый месяц весны, он упаковал в картонную коробку, приложил к ней письмо, и отправил на адрес Кларка. Получив от Бетси, обзаведшейся колечком на безымянном пальце, квитанцию, он зашел в ставшую родной переговорную кабинку, набрал номер агента и рассказал ему об отправленной посылке. — Я не знаю, что это, Кит. Я просто рисовал то, что видел. Если хочешь, назови это «Сказки Новой Англии». Может, получится что-то вроде альбома, я не знаю. — А как насчет картины? — спросил ничего не забывающий Кит. — Ну, эм, она не готова еще, — смутился Джош, — да и, знаешь, ее я отправлять не рискну. Страховка влетит в копеечку. — Кстати о копеечках! Проверь карту, там лежит твой гонорар и проценты от продаж. Думаю, скоро туда же отправится запоздалый аванс, — мурлыкал довольный агент. — За что аванс-то? — Джооош, я уверен, что за те рисунки, которые ты отправил, развернется драка, — заверил Кит. — Ой, да кому они нужны. Разве что тебе, как единственному представителю армии моих фанатов, — отмахнулся Дан. — Э-э, нет, чувак, тут ты не прав! Читал про Хэрриота? Был такой сельский ветеринар, написавший кучу рассказов о животных и фермерах. — Что-то было, кажется, а при чем тут он? — При том, дорогуша, что альбом с видами любезного его сердцу Йоркшира стал коллекционным в первую же неделю после выхода из печати! — Ты сравнил, конечно, — пробормотал польщенный Джош, — если они тебе понравятся, пристрой их туда, где им будет хорошо, окей? — Окей! И звони почаще, буду держать тебя в курсе твоей карьеры. Она, надо сказать, весьма и весьма неплохо продвигалась бы, стоит тебе только захотеть. — Я хочу кормить фей сахаром и искать горшочки с золотом, — смеялся Дан, — а не вот это все, что ты называешь «продвигать карьеру». — Как был дураком, так и останешься. И кому Господь дал талант? — Кларк вздохнул и, велев ждать от него новостей, отключился. Движимый любопытством, Джош заглянул в банк, и, получив на руки распечатку с балансом его счета, вынужден был присесть. Он не стал миллионером в одночасье, но сумма на счете позволяла ничего не делать примерно год, при этом жить в свое удовольствие. Только вот досада — самое его большое удовольствие состояло в том, чтобы рисовать. Без его кистей, карандашей, красок жизнь была не мила. А деньги… с ними ничего не сделается, верно? … Когда он возвращался вечером домой, на столе в гостиной вновь вспыхнула лампа, и Джош увидел, что в пятне медового света под абажуром кружится маленькая крылатая тень. Феи возвращались на холм.