Howl

*Высшие, первородные ёкаи (как правило, бывшие в достаточно обозримом прошлом малыми богами) зовутся аякаси. Несмотря на широкую распространенность всех этих терминов и их взаимозаменяемость, в общем и целом аякаси следует называть только следующие роды ёкаев: они (демоны, черти, великаны-людоеды; аналога им в русском фольклоре нет), тэнгу (птицелюди, имеющие или голову, или тело птицы, как правило ворона), кицунэ (лисьи духи). Все они считаются детьми Ама-но Дзяку, Небесной Наоборотной Принцессы, дочери Сусаноо. У Ама-но Дзяку железные клыки и когти, а сама она питается человечиной. *речь идет о гражданской войне 1863-1867 года, когда так же были замешаны силы иностранных государств. Я на самом деле никак не могу вычитать, когда я в первый раз упоминала год действий, но сейчас прошло практически пять лет. Если я не ошибаюсь, то Лунная и Звёздная пыль части происходят примерно 1860-1861 года. На данный момент в диалоге с упоминанием гражданской войны — весна 1866 года. *Гэмпуку (яп. 元服) или гэмбуку — исторический японский ритуал совершеннолетия. Слово происходит от (яп. 元 гэн), что в данном случае означает «голова», и (яп. 服 фуку), здесь — «ношение». Церемония также известна как какан (яп. 加冠), уйкобури (яп. 初冠 уйко:бури), канрэй (яп. 冠礼), сюфуку (яп. 首服), и хацу-мотоюи (яп. 初元結). Церемония являлась знаком входа подростка во взрослую жизнь. Для мальчиков возраст совершеннолетия находился в пределах от 11 до 17 лет (как правило 12). Им дарили взрослую одежду и изменяли детскую причёску (яп. 角髪 мидзура) на взрослую. Они также получали новые взрослые имена (яп. 烏帽子名 эбоси-на). В 794—1185 годах церемония проводилась лишь для сыновей знати и самураев. На протяжении эры Муромати обычай постепенно распространился на мужчин из нижних слоёв общества. Сама природа была против этого. Ветер поднялся сильный, холодный. Он задувал во все щели храма, скрёбся противным сквозняком по полу и студил босые ноги. На Хоккайдо никогда не было жарко до омерзительной духоты, разве только в разгар лета. А поздней осенью и зимой было холодно и подавно. Все листья уже давно опали, оставив после себя кучку перегнивающей, потерявшей свою пёстрость, грязи и немного мокрой почвы. Дождь уже прекратил стучать по деревянной крыше, лишь изредка барабанил по деревьям и земле, словно желая раздробить её на мелкие комки, чтобы люди поскальзывались и падали. Солнце из-за туч практически не выглядывало, только порой проглядывалась едва заметная голубая синь между серым полотном облаков. Лошади ржали у входа в храм, ожидая своих всадников. Гилберт смотрел на ждущих у выхода Куро и Сая, а потом переводил взгляд назад, вглубь храма. А затем снова на них. Они молчали. Гил тяжело выдохнул, а затем подпер собой деревянную стену храма, скрестил руки и уставился на этих двоих. Они хоть и путешествовали последние три с половиной года, но их отлучки никогда не были дольше месяца, да и Гилберт частенько то один на один отправлялся с Куро навещать друзей и других богов, то втроем с Саем. Сейчас же они отправляются практически на другой конец страны, так еще и в попытке проникнуться современной японской жизнью, потому что Ёми вдруг… — Я думаю, я смогу стать ёкаем. — внезапно сообщил он несколько дней назад. Они сидели за столом и только закончили обедать, Хикари вышла за чаем и чашками. Куро и Гилберт одновременно повернулись к нему, отрываясь от тихого разговора между собой. — Повтори, что ты сейчас сказал? — Гилберт заговорил первым, потому что смысл слов дошел до него немного быстрее. — Я мог бы променять человеческую жизнь на жизнь ёкая, — послушно повторил Сай, неловко улыбаясь и привычным движением начиная потирать шею. — Моя бабушка же была оками. Я думаю, я могу разбудить в себе эту кровь, — парень прикрыл глаза и чихнул в руку, словно подтверждая свои слова. — Ты хоть знаешь, как это делается? — поперхнулся Куро, переглядываясь с Гилом. — И с чего вдруг такое стремление? Хоть ты и несешь в себе кровь ёкая, ты рожден человеком. Это не упрощает достижения твоей цели. — Куро прав, — Гилберт подпер пальцами подбородок, после чего вперился взглядом в блондина. — Ты не станешь убивать чудовище, чтобы стать чудовищем, и тем более проходить через «ритуальный брак». Только рискуешь потерять рассудок и стать они, которого в конечном итоге нам придется убить. — Мстительный дух из тебя тоже не получится. Ты не станешь перерождаться в ёкая, чтобы отомстить кому-то за причиненную боль. Опять-таки, в конечном итоге ты будешь убит либо нами, либо вышестоящими инстанциями. — Ты бы мог просто не заметить своей смерти, а потом забыть свою прошлую жизнь и напитаться внешней болью. Как видишь, конец очевиден. Тебя придется отправить в Ад или на второй круг человеческого бытия. — тенко моргнул. Его лисьи уши на голове дернулись, он уловил шорох кимоно у двери. Хикари прошла внутрь комнаты с непроницаемым выражением лица, поставила перед всеми чашки, разлила ароматный горячий напиток. Саёми молчал, ожидал, что мужчины могут сказать что-то еще. Не дождавшись их слов, Сай кашлянул и продолжил: — А как же туннель Фудзи? Тот самый мистический туннель, через который ты уже не вернешься человеком. Хикари отпила чай из своего стакана и прикрыла глаза. Она чувствовала на себе мимолетные взгляды, но не спешила как-либо обозначать позицию на этот счёт. — Провести тридцать дней во тьме? Это не менее рискованный способ чем сеппуку. Если ты не справишься, то ты присоединишься к заблудшим душам, у тебя не будет права ни отправиться в ад, ни права переродиться вновь. Ты застрянешь там, пока какой-нибудь каннуси не рискнет попробовать освободить вас. — Гилберт почесал макушку, заглянул под скатерть и достал припрятанную бутылку сакэ. — Почему ты вообще об этом задумался, Ёми? Не игнорируй это, — Куро сощурился, пытаясь отыскать в невозмутимых чертах лица своего любовника правду. — Ёми. — последнее прозвучало еще более требовательно, чем предыдущее. — Мы были тогда в Нагасаки. — парень сцепил руки в замок и уставился на игру больших пальцев. Невозмутимость сошла с его лица, сменившись нервозностью и волнением. Стараясь сосредоточиться на собственных мыслях, он прикрыл глаза, сглотнул подступивший комок к горлу и, набрав в легкие побольше воздуха, заговорил: — И я услышал диалог каких-то прохожих, кажется то ли ёкаев, то ли просто путников, которые в этом что-то понимают. Они обсуждали такую ситуацию. Сын одного из высокопоставленных чиновников связал свою жизнь с «волшебной невестой», но не выполнил своего обещания и «невеста» забрала с собой их дочерей. И одна из этих девушек влюбилась в ёкая. Очень сильно. — на этом месте щеки блондина покрылись легким румянцем. — Я кажется понимаю, к чему ты… — перебил Куро, но Сай остановил его жестом ладони. Ему хотелось договорить свою историю до конца, хотя Куро и правда всё понял верно. — Они прожили неплохую жизнь, но расставаться им не хотелось. И тогда эта девушка решилась стать ёкаем. Ей было уже довольно много лет и она считалась женщиной, вполне сильной и взрослой. Если бы она сделала это, когда была молодой, то смогла бы. Точнее, до двадцати пяти, то она смогла бы. А так она просто умерла из этой попытки. — Сай сглотнул в очередной раз и крепко сжал свои ладони до такой степени, что затряслись запястья. — Мне почти двадцать четыре с половиной. У меня есть полгода, чтобы сделать это. Но до Фудзи неясно сколько идти, еще и месяц в этом туннеле… Времени осталось чуть больше полугода. Если не отправимся сейчас, то не успеем. — Что за бред. Если тебе так не терпится узнать все прелести «бессмертия», то я могу это устроить. Только ты об этом очень сильно пожалеешь. — фыркнул Куро, недовольно скалясь. Гилберт задумчиво отпил из горла бутылки. — Такого шанса у меня больше не будет. Куро, я человек с кровью ёкая. Во-первых божествам не положено менять предписанный ход жизни; во-вторых, на мне не сработают методы, которые сработали бы на чистокровном человеке. — Саёми спокойно на него посмотрел, хотя было видно, что внутри него хлещет целая буря скрытой истерики. — И я пытаюсь понять, что значит слишком долгая жизнь. Ведь будут же вещи, которые смогут убить меня как ёкая. Я же всё-таки не стану божеством, а променяю человеческую жизнь на жизнь магическую. Да, — Сай стиснул руки в кулаки. — это означает то, что я буду видеть, как дорогие мне люди будут стареть и… умирать в то время как я сам буду продолжать жить. Я останусь смертным, но в то же время моя смертность будет отличаться от человеческой. Хотя… зачем я всё это рассказываю, если вы и так всё это знаете. Повисло напряженное молчание, лишь Хикари оставалась уравновешенной. Она закрыла глаза и держала кружку с чаем над собой, вдыхала теплый аромат зеленых листьев и вникала в каждое сказанное слово. Ее расслабленный вид вызывал одновременно ответную волну непонимания и раздражения, но в то же время заражал других настроением. Женщина чуть приоткрыла глаза и посмотрела на стоящие вертикально чаинки, после чего отпила чай, смакуя вкус на языке, а затем поставила кружку на стол. — Хикари-сан, если он нас не слушает, то может хотя бы вы повлияете на него? — Куро нетерпеливо взмахнул рукой, указывая на сидящего напротив парня. — Это очень ответственное решение, Сай. Не говоря уже о том, что ты можешь просто застрять между живыми и мёртвыми, — Хикари неожиданно для всех улыбнулась. Улыбнулась нешироко, только уголками губ. — Но я не стану тебе мешать. Ты сделал свой выбор еще давно, когда смог найти в себе силы отказать Харрисону. Ты решил пойти до конца и отдать последнее, что у тебя есть — твоя человеческая жизнь. — она перевела взгляд на Куро, который слушал её с очень смешанными чувствами, и подарила ему очередную непринужденную улыбку. — Ты еще молод и неопытен, но времени на принятие решения и дорогу у тебя и правда не так много. Будет ли это ошибкой и расстанетесь ли вы в будущем я не знаю. Но если ты уверен в себе, уверен в Куро и в том, что вынесешь всё, что вас ждет в будущем, то тогда я не смею перечить. Я доверяю тебе, сынок. Саёми устало выдохнул. Его отпустило. Хотя бы мать поддерживает его решение. С её словами свалился огромный камень с сердца. Юноша перевел взгляд на Куро, который опустил уши к голове, а потом взлохматил свои волосы, ранее аккуратно зализанные назад. — Не то, чтобы я не был приятно удивлен твоим решением, — Куро заговорил тише, уже отпуская от себя первое впечатление, произведенное от этих слов. — И несомненно я не хотел бы, чтобы ты умер, — все четверо вспомнили произошедшее несколько лет назад, когда на Сая было совершено покушение. Если бы волк пришел на несколько минут позже, то парня нельзя было бы спасти. — Про в точку сказанные слова твоей матерью об уверенности я вообще молчу. Просто… Это слишком внезапно, тем более от тебя. Ты же знаешь, ты, ну… Ты редко выдаёшь такое. — Погоди, так ты «за» или «против»? Ты так отреагировал, что я запутался, — блондин наклонил голову на бок. — Я как бы «за», и я поддерживаю это, — немного поразмыслив, ответил брюнет. — В каком-то смысле я даже рад и польщен, что ты сделал такой выбор в мою пользу. Но сможешь ли ты пройти этот туннель? И хватит ли тебе той крови, что в тебе, чтобы стать если не оками, то инугами? — У нас есть несколько дней чтобы подумать обо всем этом и подготовиться к путешествию, — до этого молчавший Гилберт подал голос. Теперь всё внимание было устремлено к нему. — Только имейте в виду, что всё будет куда сложнее, чем кажется сейчас. Уж поверьте, за последнюю тысячу лет я и не такое повидал. На то я и Тенко. Я попробую вспомнить что-нибудь полезное для этого. — Спасибо… — Сай от переизбытка чувств не сдержал несколько капель слёз. Эта новость, которую он хотел озвучить была плодом долгого обмусоливания и волнения. Как отреагируют, захотят ли помочь, посчитают ли правильным. Куро сначала напугал своей резкостью, но сейчас Саёми понимал её причины. — Правда, спасибо, что вы приняли это. — Малец, ну серьезно. Перестань, ну. — Гилберт отмахнулся. — нашел себе повод трепать нервы. Заняться что ли нечем?… Гилберт провожал их один. Провожал, потому что как бы ни хотел, как бы не стремился, он не мог поехать с ними. За те пару дней подготовки случилось непредвиденное обстоятельство и без магии тенко обойтись никак нельзя. Если быть точнее, то нельзя обойтись без самого лиса. Наконец, когда распогодилось сильнее, из коридоров храма вышла Хикари, держа что-то на руках, завернутое в ткань. Когда она подошла ближе и дневной свет упал на сверток — в нем угадывались черты младенца. Этого ребенка сегодняшним ранним утром Сай нашел на крыльце храма, когда подметал двор. Малыш был аккуратно уложен в небольшую разваливающуюся корзину. Ни записки, ни какой-либо вещи, кроме куска ткани, в которую был завернут ребенок, не было. Когда Хикари взяла его на руки, внезапно у неё появилось молоко. Гил объяснил это тем, что на малыше сильная защитная метка и если кто-то согласен выступить в роли матери, то ребенок это почувствует и интуитивно её активирует. Он потомок какого-то другого тенко, совсем маленький лисёнок, со скрытой сущностью ёкая, которая со временем себя проявит (Гилберт точно бы узнал, если бы это был его ребенок). А Гилберт, поскольку ближайший кицунэ в округе, был вынужден взять его под своё крыло. Так было заведено уже давно, и Гил не в первый раз имел дела с лисятами, у него даже где-то есть свои дети. На счет последнего нет точного подтверждения, но и такой слух был. Имя малышу выбирали все вместе. Остановились на варианте «Дао». Сначала думали отдать в чайный дом, но в конечном итоге решили, раз уж так совпало, заботиться самим, да и в храме малышу будет куда комфортнее, чем среди людей. Лисёнок ещё ни разу не заплакал, только спал или же просыпался, протягивал пухлые ручки над собой, несильно дергал Хикари за пряди волос и та отправлялась его кормить. Малыш был совсем маленьким, ему от силы можно было насчитать неделю, если не меньше. Сай бы с радостью остался помогать матери с неожиданным пополнением в семье, или же отправился в путешествие в одиночку (он каждый раз чувствовал себя неловко, когда Гил не присоединялся к их походам), оставив Куро в храме. Но Куро за такое стремление дал подзатыльник и отправился седлать лошадей. А когда закончил и вернулся, до этого привязав их к стойке у храма, они с Саем устроились ждать, когда помимо Гила выйдет проводить Хикари. Дао вновь уснул. Хикари покачивала руки, баюкая младенца. За один день она прониклась к нему небывалой нежностью и трепетной материнской любовью. Своего ребенка она уже не смогла бы родить, хотя в теории это оставалось возможным, но с Рю их давно не связывали подобные отношения, а на стороне кого-то искать женщина не собиралась. Появление Дао в тот день, когда уходит её родной сын стало знаком свыше, вот только хорошим или плохим? Хикари даже думала, что малыша ей послали для того, чтобы она снова полноценно ощутила себя матерью, чтобы, научившись на всех предыдущих ошибках, подарила счастливое детство для брошенного ребенка. — Может я пойду вместо тебя, а? — с сомнением косясь на сверток, тихо шепнул другу Гилберт. Куро усмехнулся и похлопал его по плечу. — Дети это конечно здорово, цветы жизни, особенно когда тебе приходиться становиться их опекуном, потому что вы одного вида и за ним присматривают товарищи постарше, но всё-таки по части материнства ас ты, а не я. — Торжественно передаю тебе эстафету мамочки и воспитателя. — хмыкнул волк, явно наслаждаясь плюсами своего положения. — Надо же когда-то и тебе учиться. — Мы пошли, — случайно перебил их перепалку Сай. Он заглянул в свёрток и посмотрел на бледное спящее личико мальчонки. Тихо рассмеявшись, юноша осторожно коснулся пальцем кончика носа Дао, после чего обнял мать. — Мы скоро вернемся. Моргнуть не успеете. — А я за этим пристально прослежу, — подытожил Куро, улыбаясь и обнимаясь с чуть не воющим от досады лисом. — Вот ведь счастливые засранцы. Отправляетесь чуть ли не на второй медовый месяц, а мне оставляете вот с этим вот, — беззлобно поддел лис, с ехидной ухмылкой на лице. На деле путешествие отнюдь не было простым и, по правде говоря, не тянуло на «месяц счастья». Хикари легонько пнула его локтем под ребра, заставляя Гила цокнуть что-то нецензурное. — Пока, братишка, — Сай легонько поцеловал малыша в лобик, а затем отошел к Куро. Расставаться вот так было тяжело и неприятно обеим сторонам. Хикари казалось, что она видит сына в последний раз. А Гилберту подумалось, что если что-то пойдет не так, то перенести будет очень не просто. Когда Куро и Сай уже оседлали лошадей и скрылись в деревьях, Хикари вернулась в храм, а Гилберт еще стоял и смотрел в то место, где были лошади. Собирался слабый туман. Он стелился по земле серой дымкой, превращаясь в вязкое мутное полотно. Посидев ещё немного на лестнице при входе в храм, лис поднялся и вошел внутрь, задвигая за собой дверь. Снаружи непогодилось, прогремел суровый гром. Лис прошел по не очень длинному коридору и завернул в одну из комнат. Хикари сидела у покачивающейся детской кроватки, смотрела на спящего малыша и тяжело свесила голову, поправляя одеяльце на его теле. Гилберт молчал, ничего не говорил. Говорить попросту не хотелось — о чем? Ближайшие несколько дней все мысли будут заняты только уходом друзей и тому, что их ждет на пути. Может быть до них с Хикари дойдут письма, но отправить Гил сможет в ответ только своих лисьих слуг. И то, если те смогут нагнать их, ведь идти придется без остановки. Чем раньше дойдут, тем лучше. Вопрос только в том, вернутся ли они. Вернется ли Сай домой. — Я думал, ты положишь Дао рядом с собой, — заметил Гил, присаживаясь на футон. Поддерживать молчание хотелось ровно столько же, сколько и говорить, то есть не хотелось вовсе. Хикари отстраненно мотнула головой и пробормотала в ответ: — Я не хочу спать, Гил. Поэтому просто посижу рядом с ним. — Тебе это навевает определенные воспоминания, да? — мужчина улыбнулся, а потом похлопал по футону, призывая женщину пересесть к нему и оторваться от драгоценной люльки. — Ни капли, — Хикари подняла голову и посмотрела на тенко с усталой улыбкой. — Мне некогда вспоминать. Гилберт знал, что она лгала. Знал, но не спешил вскрывать ложь так, как вскрывают загноившиеся застарелые раны. Конечно же она вспоминала свою юность, вспоминала то время, когда её сын был совсем маленьким мальчиком, за которым был необходим глаз да глаз. Лис махнул хвостом, не дождавшись, когда Хикари подсядет к нему, сам придвинулся ближе и по-хозяйски положил ей голову на плечо. Женщина не возражала. Их никогда не связывал тесный физический контакт. Они были просто приятелями, почти друзьями. Могли вместе выпить, обсудить ёкайские дела, жизнь за пределами их скромного городка, посплетничать или вместе подтрунивать над небезызвестной парочкой, шутить обо всём на свете. Да, пожалуй Хикари можно назвать подругой Гилберта, включить в список «те немногие женщины, что устояли перед очаровательным кицунэ и не упали в его объятья на мягком ложе». Со стороны они легко сойдут за семью, только Хикари уже совсем не молода и с каждым годом возраст даёт о себе знать. Обычно японцы живут долго, ярко, стареют медленно, но с Хикари такого не получилось. Ей сорок пять лет, но чувствует она себя на шестьдесят — Гилберт разглядывал в ней эти ощущения в её морщинах на лбу и переносице, в дрожащих ладонях, в иссушенному волнением и напряжением теле. Ему было немного жаль эту смертную женщину, но в то же время вещи в его глазах не теряли своей естественности. Всему наступает конец, всему приходит свой черед уходить. Черед этой полукровки ёкая и человека приближался. Кицунэ не умел предсказывать будущее, но его интуиция подсказывала о том, что он прав. Все люди когда-то умирают. Когда в храме зазвонил молитвенный колокольчик и раздалось три хлопка в ладоши, Гилберт сорвался с места, чтобы посмотреть, кто пришел. Но Хикари, вышедшая с улицы к храму с метлой, была настроена решительно. — Великий Тенко должен встретить гостя! — воскликнул Гилберт, праведно стараясь прорваться наружу. Но как бы он не старался, жрица упорно не давала пройти. Лис мог бы перевоплотиться в какое-нибудь маленькое существо, но почему-то так не делал. Дразнился и позволял играть с собой, и сам получая удовольствие от игры. — С ребенком сиди, чукча! — резко отвечала женщина. — Кто выполняет роль мамки?! Ты или я? — вознегодовал лис, но Хикари уже ушла встречать гостей. Гилберт прикрыл глаза, чертыхнулся, а затем вернулся в храм. В следующий раз он знатно насолит ей, ох как насолит за подмоченную гордость. Она так просто не отделается. Гилберт прошел в недалекую комнату. Дао уже было около пяти месяцев. Он мог ползать и ровно сидеть, рос на удивление быстро. Для детёныша ёкая он выполнял отличную норму. Гилберт освободил свои девять хвостов, позволяя малышу играть с ними. С ребёнком сидеть скучно. Обычно этим занималась «дрянная женщина», а сам Гилберт развлекался недолгими прогулками по лесу или иногда изображал каннуси, которого по придуманной легенде прислали из города вместо мигрирующего то туда, то сюда Саёми. Обязанности каннуси — куда веселее чем сутками торчать рядом с пускающим слюни грудничком. — Макото-кун, ты что ли? Сколько лет, сколько зим! Ты с братом приехал? Как он поживает? — «Ну вот, пока я тут торчу, она во всю наслаждается социумом», — с искоркой злости подумалось ему. Хвосты замахали сильнее, а Дао с большим усердием старался их поймать. — Нии-сан в вашем чайном доме, а я поднялся сюда. Ну, госпожа Итсука, пять лет не так уж и много, честное слово, — послышался смущенный смех паренька. «Может правда выйти и пофлиртовать? Ох, когда вернутся двое голубков, я им устрою за эту подлянку. Сай будет в моем подчинении месяца три, а Куро я тоже что-нибудь придумаю… Оставлю наедине с Дао. Чтобы неповадно было». — Вот, решил наконец заехать в родной город. Как у вас дела? Как господин Итсука поживает? Я ему сувенир из Токио привёз, — произошла некоторая заминка с последующими словами и очередной паузой. — А это… — Девушку задрали лисицы. Решила, что пусть хотя бы её останки найдут упокой здесь, — «Пф, она сама виновата, — Гилберт цокнул языком. Дао вдруг со всей силы сжал своими маленькими ручками один из его хвостов и потянул на себя. Для Гила это было похоже, словно кто-то чуть-чуть дернул за волосы, но это заставило его на секунду отвлечься. — Нечего было покушаться на того, что под защитой божества и аякаси». — А Сай? Примерно полгода назад отправился в путешествие вместе со своим другом, не смог усидеть дома. Сначала они обосновали свой маленький храм далеко на Севере, практически у самого моря, какое-то время жили там, порой приходя к нам, а потом Сай решил узнать Японию получше. Он как раз направлялся в Токио, даже вспоминал тебя и надеялся с тобой пересечься. — Я так хотел отправиться с ними, — громко проговорил Гилберт, отлично зная, что его слышно. — и если бы не мелкий лисёнок, то я бы с большим удовольствием это сделал! Своей громкой речью он напугал Дао. Малыш отпустил хвост, всхлипнул и был готов залиться слезами, но Гилберт вовремя предотвратил это, посади его к себе в ноги. До этого он восседал в позе лотоса, поэтому малыш отлично поместился в разведённых коленях. Гилберт хорошо относился к детям, просто в душе он никогда не чувствовал готовность заводить своих. Дети порой бывают милыми, особенно если воспитанны и делятся всякими сладостями, но когда это орущие капризные отпрыски, избалованные родителями не лучше — терпение тенко подходило к концу и он был готов вызывать своих слуг-лисиц, дабы те отправили раздражитель как можно дальше. Еще один факт, который приносил Гилберту дискомфорт — то, что детям достаётся всё внимание большинства женщин. Вот к примеру, решил Гилберт пофлиртовать с дамочкой из соседнего посёлка. Они прогуливались по торговым рядам, а потом она отвлеклась на маленькие детские кимоно, а следующий битый час трындела о том, как хорошо было бы завести сладкого крошку. Лис на тот момент уже был опекуном Дао, поэтому трёп про птенчиков ему слушать не хотелось. Кстати о птичках. Та дамочка подарила ему какого-то непонятного желтого цыпленка канарейки или что-то подобное. Цыпленок с подачи Дао был гордо именован в «Пи-пи», потому что полугодовалый лисёнок естественно не умел говорить и даже это «Пи-пи» было сказано сквозь массу других звуков и гугуканья. Про себя Гилберт звал его «Прубёрдом», но не расстраивать же малыша, упорно кличущего цыпу Пипкой? Хикари за пять месяцев к малышу привязалась так, как должна любить родная мать своего ребенка. В японских традициях делать из ребенка царя до пяти лет было естественным, но Гил никогда не думал, что подобное будет исполняться на столь виртуозном уровне. Женщина лиса не доканывала разговорами, как прекрасно время материнства, не заставляла выслушивать его рассказы о том, как Дао удачно срыгнул, покакал или сколько поспал (хотя кицунэ был полностью уверен, что порою ей до безумия хотелось поклевать ему этим мозг, но она мужественно держалась), но иногда могла начать негромко фантазировать сама с собой, каким Дао вырастет в будущем, какие взаимоотношения будут с Саем, что у последнего наверняка проснется братский комплекс и каждая девушка Дао будет подвергаться тщательной проверке. Гил невольно становился свидетелем подобного диалога с самой собой, особенно смешно ему становилось, когда она себя убеждала, что с Дао не стоит так шутить, как шутила с Саем. А то лисёнок воспримет всё в серьез, как и старший братец, и в итоге ни одна из девушек не получит в лапы будущего прекрасного мужчину. — …на чай? Там один великий идиот интересуется жизнью в столице, заодно расскажешь что да как. — Гилберт выпал на пару секунд из реальности, успокаивая ребенка, но про «великого идиота» услышал очень даже отчетливо. Еще три года назад за такую вольность в обращении Гилберт бы открутил голову, но сейчас лис относился к этому с юмором и легкой полунаигранной обидой. Свои счёты с Хикари за подобные саркастичные комментарии они ещё сведут. — Я всё слышу! — обиженно воскликнул Гил, но тут же вновь принялся успокаивать Дао, в очередной раз напугавшегося громкого голоса. Снаружи раздался смех. Хикари и молодой пацан, которого она назвала Макото, прошли в коридоры храма. Женщина заглянула к нему в комнату и кивнула головой в стороны выхода, мол, пойдём попьем чаю. Гилберт скрыл лисьи уши и хвосты, взял Дао на руки и поднялся следом за ней. Макото, увидев вышедшего мужчину, поклонился. Они заняли комнату для гостей, Хикари разлила чай, а потом забрала Дао с рук Гилберта и уселась на коврик у столика между мужчинами. — Ам… Госпожа Итсука, а можно спросить? — неуверенно раздалось со стороны Макото. Хикари согласно кивнула. — Эм… Неужели у вас родился ещё ребенок? А вы, — он обратился к Гилберту, — так полагаю, отец? Минутная тишина. Хикари взглянула на Гилберта, Гилберт в свою очередь уставился на женщину. Лис указал пальцем на малыша, а потом на себя. У жрицы была похожая реакция, разве только она не могла жестикулировать так активно, как это делал кицунэ. — Да я лучше сожру тысячу иголок, чтобы не иметь от неё детей! — Я продам душу ёкаю, но чтобы с ним?! Никогда! Они недолго просверлили друг друга взглядом. Макото вздернулся, смущенно потёр шею. — Вы, наверное, очень хорошие друзья в таком случае. — Скорее уж вынужденные сожители, — пробормотал Гилберт. Когда волнение вокруг заявочки со стороны гостя улеглось, а первые кружки чая были выпиты, Хикари нагрела фарфоровый чайничек и поставила его на столик между Гилом и Макото, после чего удалилась кормить Дао грудью. В обществе мужчины парень явно чувствовал себя неуютно. — Ну так что там со столицей? Гражданская война продолжается?* Сёгунат всё никак не успокоится? Я давно не путешествовал, но слышал, но южнее всё куда сложнее, чем у нас, живущих практически на краю Хоккайдо. — тенко решил первым начать разговор на интересующие его темы, чтобы не стеснять юнца более. Ему было важно знать политическую обстановку не только из-за того, что в Эдо у Фудзи могут находиться Куро с Саем, но и для самого себя. Знания о нынешнем положении вещей позволяли ему продумывать многие ходы наперед, да и позаботиться о благополучии врученного ему воспитанника. — Токугава Кэйки все-таки согласился на условия иностранцев, в частности Америки, — с явным отвращением произнёс Макото. Гил чертыхнулся. — Для антисёгунатов это стало последней каплей. В верхушке что-то происходит. Думаю, скоро двинемся в Киото. Сейчас нам всем дали передышку, возможность вернуться в родные места, а потом снова придется воевать. Эта война как гнойная рана — болит и мучает нашу страну. А то, что господа иностранцы позволяют себе нагло вмешиваться — бесит ещё больше. — Страна нуждается в иностранных капиталах, в технологиях и в поднятии уровня образования, — покачал головой Гилберт. — Япония слишком долго была изолированна ото всех, чем и вызвала волнение вокруг себя. К тому же большие массы людей недовольны своим положением в обществе. Неудивительно, что гражданская война всё никак не прекратится, ещё и Токугава никак не усмирит свой пыл. — Бунтуют все. Сторонников Императора становится всё больше. Многие священники говорят, что и богам не нравится то, что творит сёгунат, — Макото понизил тон своего голоса, по всей видимости проявляя таким образом своё уважение к отсутствующему сыну Цукуёми. — Кто-то даже намеренно подстрекает простых людей поднимать массовые движения. Услышав про богов, Гил поставил в голове галочку обязательно наведаться в храм святой Пятёрицы Кото Амацуками, наверняка все уже собрались там и во всю обсуждают ситуацию, сложившуюся в стране. Ама-но Дзяку, мать Гилберта, наверняка готова разорвать Токугаву в клочья, пока Сусаноо держит её за рукава кимоно. Тенко, как высший аякаси, имеет право присутствовать на таких сборищах. К тому же он находится под дополнительным покровительством Куро, как бога, и часть его слуг-лисиц неразрывно связаны со слугами богини плодородия Инари. — Сёгунат не простоит долго, — беловолосый мужчина отпил чай. — Все карты лежат таким образом, что он проиграет. Время правления Токугавы подходит к концу. Во-первых, сказывается эхо первого заключения америко-японского мирного договора. Благодаря этому и тонким ухищрениям, Японию смогли посещать иностранцы. Вспомни хотя бы тех же Лингов. Не смотря на то, что они великобританцы, а береговая охрана была усилена, они на протяжении нескольких лет посещали Японию и даже готовились объединить дела с местными торговцами и держателями чайных домой. Второе — случай 1858 года, когда был подписан второй мирный уговор, причем без мнения императора, который от такой наглости чуть не сложил с себя полномочия. Раз я уж упомянул Лингов, то после этого договора они стали наезжать чаще. Я имею в виду, что до 58 года они использовали ухищрения, а после им всем давалось это гораздо легче. — Да, но ведь после Император пошел на сближение с иностранцами, и даже отдал свою сестру в жены Токугавы, — гость качнул головой и налил из чайничка себе и хозяину стола чая. — Это не меняет того факта, что чуть больше двух лет назад Император издал приказ выгнать всех иностранцев. — лис ухмыльнулся, — И мне кажется это многих задело. Не удивлюсь, если в скором времени с ним покончат. — Как жестоко это звучит! — воскликнул Макото. — Не жестоко, а правдиво. И тогда престол придется занять его наследнику Муцухито. Мальчик должен быть готов управлять страной в будущем, чтобы наконец решить все проблемы, или хотя бы попытаться это сделать, чтобы ситуация хоть как-то улучшилась. Может быть наличие иностранцев не так уж и плохо для страны. Смотря откуда видеть перспективы. — Не могу вас понять, — заговорил юнец, — вы себя относите к сторонникам Императора или же к товарищам из сёгуната? — Поверь, — Гилберт выудил из под котацу бутылку сакэ. — Я отношу себя к тем, кто гораздо выше всего этого дерьма. Май окончился и ознаменовал начало на редкость душного сухого лета. Дао играл на крыльце с деревянными куколками, то неумело пользуясь пухлыми ручками сталкивая их лбами друг к другу и по-детски весело смеясь. Хикари отправилась в городок, заодно и чайный дом проверить, куда перебрался заправлять её заметно притихший муж, так что она собиралась вернуться только поздно вечером, а там уже у мужчины были свои планы на веселье. Он пытался избавить себя от изнуряющей жары, обмахиваясь веером и искренне стараясь не провалиться в беспамятство от высокой температуры, потому что за ребенком кому как не ему следить. Если бы лис мог бы описать, насколько сильно он устал играть роль заботливой мамочки за эти несчастные полгода (и не важно, что «грязную работу» делал не он), то ему не хватило бы бумаги и чернил для подобной повести. Лис закатил глаза, откинулся на вытащенный к крыльцу футон и обреченно простонал. Раздражение накатывало волнами. Макото не заходил, так как их небольшой отпуск подошел к концу и он с братом был вынужден отправиться обратно на юг к Эдо. За последние две недели парень значительно скрасил унылые дни разговорами о политике, о социальном и экономическом состоянии Японии. Для пятнадцатилетнего воина тот был достаточно смышленым, даже умудрялся отвечать Гилу на каверзные вопросы, чем неимоверно забавлял, заставлял придумывать что-то новое и более сбивающее с толку и привычного хода мышления. Распрощались они по-дружески, Гил предложил заглянуть снова, когда гражданская война окончится и наступит период стабилизации в стране. Вдруг раздалось незнакомое фырчание со стороны Дао. Разлегшийся на футоне пола Гил резко согнулся и раздраженно замотал хвостами в из стороны в сторону. Незнакомый волк, по всей видимости представитель оками без страха подошел к лисьему ребенку и устроился полукругом вокруг него, клацая пастью. Его бело-желтая шерсть поблескивала на солнце светлыми бликами. Он не нес с собой никакой угрозы, но факт того, что какой-то бродячий ёкая посмел приблизиться к воспитаннику аякаси заставил Гилберта напрячься и испытать огромное волнообразное чувство ярости. Волк вдруг снова поднялся, обошел малыша и дружелюбно лизнул его в щеку, потерся о него своей. Малыш не пугался, но явно удивленно наблюдал за действиями «собачки». Кицунэ издал сдержанный рык, и оками наконец заметил его. Не дав тенко опомниться, волк радостно прыгнул тому на грудь и заурчал. — Ты что творишь?! — воскликнул лис, пытаясь сбросить с себя тяжелое желтое пятно. Вдруг на его лицо упала тень от кого-то рядом стоящего. «Это нападение?» — настороженно подумалось ему. Кто-то взял волка за шкирку и с легкостью поднял его. Вид у желтого оками был как у побитой собаки. Он прижал уши к голове и протяжно заскулил. Гилберт потер голову, приподнялся на руках, чтобы увидеть лицо незнакомца. Его глаза удивленно расширились, а зрачки сузились. — Когда мы вышли на дорогу, этот дебил во всю прыть рванул к храму, — мужчина сурово на его посмотрел и тот съежился еще больше. — А тебе от жары мозги отбило? Не почувствовать наше приближение — кромешный нонсенс. — Куро! Вернулись наконец! — Гил бросился дому на шею. Последний от неожиданности выронил волка и тот неудачно шмякнулся на живот, проскулив от досады. Когда первое волнение и эйфория от долгожданной встречи улеглись, а Дао был благополучно спихнут на Сая, который еще бродил в волчьей форме, потому что не научился контролировать ёкайскую сущность, Гилберт утащил Куро в лес, где они мелкими перебежками добрались до Кеги и с разбегу прыгнули в холодную воду, моча нагревшуюся шерсть. После купания они устроили между собой дружескую шуточную драку, а затем снова вернулись в прохладную воду. Лес по своим хозяевам очень соскучился и делал все, чтобы спасти их от летнего зноя и ужасной духоты. — Добираться туда было сложно, — начал свой рассказ Куро, когда чувства наконец улеглись и перестали бить в голову при каждом удобном случае. — Народные волнения мешали дороге, приходилось останавливаться в храмах по пути, где было чуть более спокойнее. Кстати Инари передавала тебе привет. Так что подъехали прямо впритык. Распрощались, мелкий отправился познавать дзен через Фудзи, а я, пока ждал, пошел посмотреть как дела в императорском дворце. Не поверишь, кого я там учуял. — Не поверю? Колись, заинтриговал же. — Его реинкарнация, — выдохнул Куро, смотря куда-то в проплывающие по небу облака. С минуту Гил ничего не отвечал, но после все же спросил: — Муцухито? — Нет. Вроде бы ребенок какой-то служанки, который был взят на воспитание императорской семьёй. Не ожидал, что вернется через столько лет. Но я не стал что-то менять и пытаться наладить связь с семилетним ребенком. Внешность, жизнь, привычки — все это изменилось, но душа та же. Если бы я вмешался, то кто знает, чем бы это обернулось. Но я рад, что увидел его. Я думаю, что эту жизнь он проживёт хорошо. — Да и его предыдущая отнюдь не была плохой, не находишь? — Гилберт перевернулся со спины на живот, подпер руками лицо и посмотрел на лежащего мужчину. — А мелкий знает? — Знает, — кивнул Куро и прикрыл глаза. — Устроил сцену ревности? Или тихо дулся? — попытался угадать лис, помахивая кончиком хвоста. — По-моему, он был готов зализать мальчика до смерти в неожиданном приступе своей любви и уважения. Гилберт разразился хохотом. Утерев выступившие капельки слёз, он еще раз взглянул на умиротворенное лицо друга. — Ладно, — проговорил он, поднимаясь. — Сейчас главное то, что вы наконец вернулись в храм. И что я могу взять тебя за шкирку и мы отправимся к нашим друзьям под свет красных фонарей. Скажи мне, когда тебе досталось воспитание щенка — тебе тоже было было дохрена скучно и фигово? Я ничего против детей не имею, но тоска смертная. — Пошли поохотимся, — кивнул в сторону чащи леса Куро. Тенко согласно мотнул головой. — И можешь уже расслабиться. Не думаю, что тебе когда-нибудь придётся столько сидеть с ребенком. Хотя я больше чем уверен, что всем воспитанием и работёнкой занимался не ты, — мужчина подмигнул. Лис немного нахмурился. — Я считаюсь опекуном, пропади пропадом правила, так что так или иначе принимаю участие в этом. Одно радует: когда Дао подрастёт, я буду учить его делать всякие пакости, воровать кур и контролировать способности к обороту. Мужчины рассмеялись теперь уже вместе. Оба обернулись звериными ёкайскими формами и мелкой рысцой устремились в лес, на поиски ужина. Как же Гилберт скучал по подобным прогулкам. Когда они коротали дни вечности, не обращаясь в людские формы и не играя роль божеств, расставание не было таким ощутимым. Но сейчас, после тоскования по другу, радость от воссоединения была самым прекрасным чувством на свете. Хикари умерла в 1872 году в возрасте пятьдесят двух лет. За эти шесть лет Япония пережила не меньше, чем за всю гражданскую войну. Как предсказывал Гилберт, Император Комэй умер в январе следующего года, когда об этом между ним и Макото зашла речь. Говорили, что он скончался от оспы, но ходили слухи, что его отравили. Власть перешла в руки пятнадцатилетнего наследника Муцухито, позже получившего имя Мэйдзи. Сёгунат был окончательно сломлен и теперь Япония вставала на путь реформ; отменялся феодализм, происходил разгром остатков армии сёгуната; в 71 году отменили многие классовые различия. На Хоккайдо это так же сказалось. И, несмотря на то, что тот городок, где был Храм сына бога Цукуёми, находился далеко на севере, преобразования затронули и его, в целом улучшая качество жизни. Однако, Итсука Хикари всё равно скончалась. Это произошло в октябре. Она долгое время болела, и вскоре болезнь взяла верх. Дао было семь лет, когда это произошло. От него не скрывали, что он не родной, что он сын какого-то божественного лиса, и в свои семь лет он прекрасно это понимал. Но вот, женщина, которая заменила ему родную мать, отправилась в страну Ёми, где теперь будет ждать следующего витка жизни. Она лежала в деревянном гробу. Посмертно красивая, бледная, величественная. Тело, измотанное болезнью, не утеряло блеска. Жрица не выглядела несчастной, только очень уставшей и умиротворенной. Хикари умирала с осознанием, что прожила свою жизнь достойно. Да, на её душе были грехи, были моменты, когда она поступала неправильно, но та женщина, которая лежала в гробу, подготовленному к сожжению, не выглядела так, словно о чем-то сожалела. Её собрались проводить самые близкие. Рю полностью получил управление чайным домом, но это не делало его более радостным. В последние годы отношения с женой стали улучшаться, пусть и никогда не стали бы такими, какими могли бы стать давным давно, если бы предприниматель был бы к ней терпимее и нежнее; если бы не изменял и не бросал её одну, разъезжая по стране. Макото и его старший брат, после войны вернувшиеся в город, тоже зашли проводить её в последний путь. Иногда поднимались жители городка, выражали свои соболезнования. Гилберту было грустно. Он знал, что так будет, но все равно потеря оставалось потерей. К сожалению, человеческая жизнь по сравнению со сроком жизни аякаси или бога не сравнима. Но люди уходят, перерождаются и снова живут, а потом вновь уходят. Это естественный процесс. Это нормально. Но чувство печали останется еще долго, после просветлеет, а потом рассеется легкой дымкой, оставив шлейф приятной ностальгии. Гилберт держал Дао при себе, тот уткнулся в его бедро и тихо плакал. Мальчик еще слишком юн, чтобы понять такое, но он вырастет и поймет. Гил ему обязательно в этом поможет. Лису вспомнился их последний диалог с покойницей. Он мысленно усмехнулся. Хикари оставалась Хикари даже на смертном одре. «…— Жалеешь о чём-нибудь? — Наверное стоило с тобой все-таки переспать, когда ты предлагал, — хриплый смешок сменился раздирающим кашлем. — Почему я раньше не видела под своим боком такого горячего замечательного аякаси? Как бы не стать мне призраком от чувства досады, что такой шанс упустила! — Ладно тебе, ты мужу изменять не хотела, не хотела становиться таким же как он. Знаю я это, но не мог же я тебя не дразнить. А то всё «великий идиот, великий идиот». Мне, между прочим, обидно. — беззлобное замечание. — Если бы ты мне вслух обозначил то, что тебе было неприятно, то я бы больше и не посмела бы тебя так называть. — тон стал несколько удивленным. — Да? А я думал, что ты просто издеваешься надо мной. Повисла короткая пауза тишины. — Знаешь, побудь моим священником, — послышалась тихая просьба. — О чем ты? — Сай — не сын Рю. — Правда? Я догадывался, можно сказать, даже знал, но думал, ты сама расскажешь. — Рассказываю, — её прервал кашель. — как видишь. Не хочу уносить этот секрет с собой. Дай мне исповедаться, господин аякаси. — Ты всё это время служила Куро, как богу. Мне кажется, что это он должен тебя выслушать и освободить твою душу. — Я хочу, чтобы это был ты. Очередная пауза. — Хорошо. — Я вышла замуж, а потом Рю буквально через несколько месяцев уехал в Осаку. Неожиданно он вернулся сюда, чтобы увидеть меня. Знаешь, кто откажется от внезапной ласки со стороны практически равнодушного к тебе мужа? Уже после, я поняла, что ёкай обманул меня, приняв его облик, дабы овладеть мной. А потом выяснилось, что я беременна. Сай родился недоношенным на месяц, поэтому по срокам всё совпало. Я до последнего надеялась, что он от Рю, но различия давали о себе знать. Как внешностью, так и характером. Сейчас я понимаю, что так было нужно. То количество заложенной в нем крови ёкая помогло ему пройти Фудзи. Я счастлива, что оставляю его с вами. — Хикари… — За всю свою жизнь, — кашель становится слишком болезненным, — я никому не могла доверять и открываться. Даже Саю. Потому что правда могла бы задеть его. У меня никогда не было как таковых друзей, которым я могла бы поплакаться в плечо, я жила лишь верой в Ками, своей работой каннуси и воспитанием сына. Я не была лучшей матерью для своего сына, не могла уберечь в нужный момент, не давала ему того, что он должен был получить, но в итоге он встретил вас. С ним всё будет хорошо. Я знаю, с вами он в безопасности, и он не останется один. — перевод дыхания. — Гил, я не жалею о своей жизни. — Послушай, — чужой кашель не дал сказать. — Спасибо, что стал тем, кому я смогла открыться. С кем смогла почувствовать себя свободной. Прости, если как-то задевала тебя, я не хотела этого. Ты единственный, кому я смогла открыться полностью. Спасибо, что подарил мне эту возможность. — Может ли быть такое, что ты в меня… — Нет, — глаза закрывались, а дышать становилось тяжелее. — Эти чувства куда более глубокие, куда более проникновенные. Это нечто большее безграничное доверие, это любовь, но не та, о которой ты мог сейчас подумать. Это то, чью глубину не описать доступными нами словами. А теперь… позови Саёми. И прошу. Береги Дао. Мальчик не должен остаться один, не дай ему замёрзнуть…» Тяжелее всех было Саю. Заботы о похоронах легли на его плечи, каждый раз, когда он принимал соболезнования, его лицо искажалось в болезненной гримасе. Еще он был тем, кому пришлось смочить губы покойнице водой, когда она отошла в мир иной. То есть он застал момент смерти. Куро держался поблизости, наблюдая за Саем со стороны. Блондин просил не подходить к нему, потому что старался улыбаться и держаться стойко. Гилберт догадывался, что об этом попросила его сама Хикари. Он буквально дословно мог догадаться, что она ему сказала: «Не надо обо мне грустить. Сожги меня за Храмом, он всё равно на холме. Не зови много людей, не нужно. Не плачь обо мне громко. Посмертное имя выберешь мне сам. Всё хорошо, милый, я навсегда останусь в твоём сердце. Я люблю тебя.» И совершенно не потому, что он подслушивал. Тело, как и хотела Хикари, посмертно названная Матаги, сожгли за храмом по всем обычаям, только с корректировками от Гила и Куро. Как божественные существа, они знали как это должно делаться правильно, Саю ничего не оставалось, кроме как исполнять и подправлять некоторые моменты. На следующий день он собрал не сгоревшие останки, а потом, через неделю, убрал в семейную могилу к своему деду и бабушке. Отсчитывались пятьдесят дней траура. Не было гимнов, пышного торжества. Сай и сам был жрецом, никто не запрещал ему, пусть и сыну, исполнять эту роль. Все произошло тихо, немногочисленным народом, от каких-то предписаний они отошли вовсе. Позже в семейном алтаре, стоящим за алтарем храма, появились третьи принадлежности. Гилберт раньше не замечал, но от деда Сая осталась невероятно красивая дорогая золотая заколка; от бабушки лента для волос; от Хикари там лежал браслет. Рю обедал с ними, тоже перед алтарем. Он вел себя тихо, словно его вообще здесь не было. Дао и Сай почти не ели. Точнее в Дао еда запихивалась насильно, потому что Гилберт не мог позволить своему подопечному голодать из-за грусти, а вот Ёми чисто физически не мог есть — его начинало тошнить, и в итоге он просто утыкался в плечо Куро, пока ему не становилось лучше. «Минус долгой жизни в том, — Гилберт смотрел на Сая из-под ресниц. — что ты видишь, как уходят твои близкие, и ты понимаешь, что не сможешь пойти вслед за ними. Ты знал, на что шел. Надеюсь, сейчас ты об этом не жалеешь». Через два месяца стало правда легче. Приближались новогодние праздники и Храм готовился принимать множество гостей в новогоднюю ночь. Многие придут помолиться местному божеству о благополучии. Для Куро это было той еще морокой, но что поделать, раз работа такая выслушивать и смотреть, можно ли что-то сделать, как-то помочь. Гилберт посмеивался над ними до тех пор, пока его тоже не запрягли работать. Храм должен был сверкать к новогодней ночи. Четверка ушастых и хвостатых (Дао к семи годам уже мог высвобождать свою сущность, но не в полной мере, и когда Сай видел этим милые лисьи ушки и короткий белый хвостик, его комплекс старшего брата начинал граничить с безумным обожанием) была занята уборкой. Дао дали самое легкое задание, протирать пыль, а работой Гила было следить за ребенком и помогать, если он где-то не дотягивается. Куро сначала тоже помогал с уборкой, но потом благополучно ретировался охотиться. Нет, он любил убираться, но еще немного, и нервы бы сдали, и тогда бы все познали силу его раздражения. На Сае остался двор и стирка. — Гил, — Дао сидел на плечах кицунэ и аккуратно вытирал какую-то статуэтку, стоявшую у семейного алтаря. — Чего такое? — мужчина запрокинул голову назад и статуэтка чуть не ударила его по носу. — Мне постоянно кажется, что это я виноват. Что они-чан злится на меня в душе. — мальчик осторожно поставил статуэтку на место и взял следующую. — О чем ты? — Гилберт нахмурил брови. — Ты про Хикари? По неуверенному молчанию Дао, лис понял, что попал прямо в яблочко. — С чего ты взял подобное? Дурашка что ли? — Может быть, если бы меня не нашли, то она прожила дольше… Гилберт вздохнул. Осторожно забрав у Дао из рук тряпку и статуэтку, он положил их на алтарь, а потом снял мальчика со своих плеч и поставил его на руки, после чего присел перед ним на корточки. — Откуда в твоей голове такие мысли? Тебе такое сам Сай сказал? — подобное казалось абсурдным, учитывая, что Ёми носится с Дао не хуже курицы-наседки и Куро никак не может выбить из него этот чёртов комплекс. — Нет-нет, — активно замотал головой малыш. Гил пригляделся, но лжи не увидел. — Я сам так подумал. Нии-сан такой грустный. Мне показалось, что я расстроил его. Еще и… — Дао каждый раз сомневался, может ли он называть Хикари матерью, ведь они не были связаны кровными узами. — уход мамы… — Послушай, Дао, — вздохнул кицунэ и потрепал его по голове. — У Саёми свои загоны, но он далеко не слабый, переживёт и всё будет как раньше. Ты никак не виноват в том, что с ним происходит. Запомни это, ты не виноват. Не беспокойся о нем, у него есть тот, что выбьет из него всю дурь. Уж поверь мне, по части промывать мозги он великому мне составит конкуренцию, — лис хихикнул. Дао слабо улыбнулся. — Ты еще маленький и не очень понимаешь круг жизни, но ты поймешь. Не забивай себе голову, наслаждайся тем, что у тебя есть сейчас. А у тебя есть добрый дядя Гилберт, замечательный дядя Куро и чрезмерно заботливый старший братец. Хикари тоже здесь, — он мягко ткнул Дао в грудь. — у всех нас. — Правда? — кажется мальчик был готов расплакаться. — Честное ёкайское. — Спасибо! — Дао крепко обнял лиса за шею, насколько ему позволяла сила детских ручек. — Я люблю тебя, Гил. Гилберт расплылся в снисходительной долгой улыбке. — И я тебя тоже малец, и я тебя тоже. «Дао уже достиг этого возраста», — скучающе размышлял Гил. Он снова остался наедине с Дао в храме. Куро отправился к отцу-Цукуёми из-за того, что его позвали на чай, а Саю жизненно необходимо было отправиться в Эдо по каким-то внезапно возникшим делам, к тому времени уже переименованный Токио. Как ни странно, но сейчас тишина действовала убаюкивающе. Дао должен был скоро вернуться с школы. Парню полгода назад исполнилось четырнадцать и Гилберт планировал начать тренировки и учить мальца полному обороту. Рассказать больше о кицунэ как о ёкаях, об их способностях, о разновидностях. При полном обороте Дао посмотреть, к каким лисицам относится подросток сам. «Дао уже достиг этого возраста», — Гилберт ходил у ворот в храм и внизу, у подножия лестницы, он заметил, как Дао разговаривает с какой-то девочкой. Та что-то быстро протараторила, а потом неожиданно поцеловала в щёчку, после чего поспешно ретировалась с места преступления. Сам парень же помахал ей вслед рукой, а затем развернулся к лестнице. Увидев Гила наверху, он заулыбался. На его щеках горел юношеский румянец. «…достиг этого возраста», — лис хмуро на него посмотрел. — Ты знаешь, что целоваться неприлично? Не говоря уже про то, что это мог увидеть кто-нибудь другой, — громко крикнул он, чтобы поднимающийся Дао его услышал. — Да ладно тебе, она же меня только в щёчку поцеловала. Тем более нии-сан и Куро довольно часто целуются, так что никогда об этом не слышал, — задорно ответил подросток, бодро перешагивая аж через две ступеньки. — Вот ведь вездесущие кролики, — пробормотал тенко себе под нос. Дао поднялся к нему и остановился рядом с воротами. Он широко улыбался и был явно в приподнятом настроении. Гилберт вздохнул, поправил подол кимоно и прошел на территорию храма. Бросил беглый взгляд на далекую чистенькую могилку, хмыкнул и отвёл взгляд. Каждый раз, когда вспоминает, берет дрожь отвращения. — Когда волосы стричь будешь? — один из вопросов, который интересовал тенко. Второй из двух лисьих альбиносов по какой-то неясной причине отказывал подрезать отросшие волосы, уже собирающиеся в неплохой хвостик. — Но мне так нравится, — Дао почесал щеку и несколько смущённо добавил: — и девочкам тоже. Они вообще находят меня необычным. — И всё же, по аккуратней с этим. Надеюсь про пестики, тычинки ты в курсе, — в отличии от Дао, настроение Гила ни с того ни с сего опустилось ниже отметки «среднее». — Семпай, не поверишь, но я даже в курсе о подобном, я ж не совсем крохотный лисёнок. Пятнадцатый год пошел. — Дао мужественно держался, чтобы не начать пунцоветь. Лис заметил это и ухмыльнулся. — Да? И что же подразумевает собою «Пестики и тычинки?» Сомневаюсь, что ты знаешь об этом как нужно. Хотя, мне кажется, довольно часто по утрам кое-кому приходится себе об этом напоминать, потому что Дао-младший упорно активничает из-за прелестей пубертата. — Дяденька, пожалуйста, прекратите! — Кого дядей назвал, малец? — он дал ему легкий подзатыльник, пока они обходили храм с боку, постукивая по земле сандалиями. — Совсем обнаглел? Ни с того ни с сего меня так окрестить. Всю жизнь был тебе семпаем, на крайний случай Гилом. Натравлю на тебя Прубёрда. Он птенчик умный, знает, куда клевать. — Это канарейка, семпай, — хихикнул Дао. — Не цыплёнок. Цыплята не остаются цыплятами на всю жизнь и в конечном итоге из них либо делают суп, либо жарят, либо тушат… — Пошутили и хватит, — прервал размышления подростка о кулинарных изысках из курицы кицунэ. Он хлопнул в ладоши и развернулся к нему. — Сегодня важный для тебя день. Ты уже достаточно взрослый для того, чтобы научиться оборачиваться в свою лисью ёкайскую форму. Частями тела ты уже умеешь управлять, в прочем, это ни для кого не проблема. Но теперь ты станешь кицунэ полностью. Сначала я тебе помогу, но затем ты будешь упражняться сам. Готов? — Гилберт положил руку на плечо Дао. Тот с готовностью кивнул. — Тогда поехали. Для Гила обернуться лисой никогда не было сложно. Он чувствовал себя со своей звериной сущностью единой и прекрасно её контролировал. Будучи тенко уже больше тысячи лет, Гилберт хорошо изучил свои способности и за неимением возможности выйти за их пределы, развивал свой разум и характер. Развивал самого себя, все больше убеждаясь в своём великолепии. Дао первый оборот дался не так просто. В первый раз всегда неприятно и больно, но затем становится привычнее и легче. С каждым разом внутренний зверь начинает тебя узнавать лучше, слушаться, подчиняться твоей воле. Лис из Дао вышел очаровательный. Как и у Гила, шерсть мягкая и белая, огромный пушистый хвост. Глаза большие и милые, Дао вполне мог бы сойти за молодую лисичку сейчас. Сперва Гил даже решил, что он Бьякко, но, приглядевшись получше, он удивленно фыркнул, обошел его вокруг и обнюхал. Кико. Кико. Из всех видов кицунэ он — Кико. Это не было чем-то плохим, просто Кико всегда сложно уживались с людьми. Даже как-то странно, что у Кико есть дети от человеческих мужчин или женщин. Это большая редкость. По сравнению с Гилбертом, Дао был немного меньше размером, ещё слишком юный. Гил мог бы принять форму менее естественную, но более подобающую — стать лисом в полный человеческий рост в холку, но не стал пугать лисенка своим могуществом. Разница между обычным кицунэ и аякаси очень велика. Тенко видел, как юный лис не может привыкнуть к новому вместилищу. Лапы разъезжались в стороны, не слушались. Каждый шаг давался трудом. Дао всё норовил упасть мордой вперед, но Гилберт вовремя подхватывал его под грудь, чтобы тот не пропахал носом землю. Подросток благодарно урчал каждый раз, когда семпай предлагал лапу помощи. Когда юнец разобрался, как управлять своим телом, лис мотнул головой в сторону леса. Вопрошающий взгляд Дао ясно трактовался как: «Семпай, может не надо?!», но Гилберт, не дожидаясь ответа, ловко перепрыгнул через низкий заборчик прошел несколько метров вглубь начинающегося леса. Дао огляделся назад. Храм никогда не оставался пустовать, сколько себя помнил альбинос. В нем всегда кто-то был. Гилберт тявкнул. Громко и тонко. Дао от неожиданности подпрыгнул на месте, а по приземлению выпустил крохотные коготки и перебрал под ними землю. После чего, больше не сомневаясь, неуклюже перепрыгнул тот же заборчик и, периодически спотыкаясь о собственные лапы, побежал за удаляющимся вглубь леса Гилбертом. В апрельском лесу было прохладно. Ещё не все листья на деревьях начали распускаться, почва под лапами не нагрелась. Сначала все казалось таким же как и обычно, но немного позже, Дао понял, почему Гилберт позвал его за собой в лес. Столько ароматов, что подросток не успевал определять каждый. Нос различал каждую нотку, каждое едва-уловимое отличие одного от другого. Когда молодой кико смог нагнать своего учителя, он смог робко и неуверенно обнюхать его, чтобы запомнить запах. От Гила пахло шерстью, чаем, табаком и каким-то необыкновенным запахом, который никак не охарактеризовался. Ничего не приходило в голову, ни единой ассоциации. Просто сам по себе запах семпая. Потом Дао понюхал себя. К своему удивлению, собственный аромат оказался слабым, но он различил молоко и корицу. Гилберт наблюдал за действиями мальца. Сейчас он был одержим интересом и заинтригованностью, ожиданием чего-то нового и незнакомого. Лес с уважением отнесся к воспитаннику тенко, приветливо качал ветками. Взрослый кицунэ дёрнул ушами, прислушиваясь к шуму воды. Кега от сюда довольно близко, а если подняться вверх, то можно наткнуться на старое логовище Куро. Навевает многие воспоминания. Еще задолго до того, как последний ввязался в историю с брошенным щенком. Они побежали туда. Лис показал и реку, и логово Куро. Потом они отправились вверх по течению, к озеру Хоши. Гилберт хотел показать Дао все красоты их территории, все красоты того места, где ему дали возможность жить и дышать. Дао безмолвно восхищался тем, какой красочный мир открывал ему его учитель, его опекун. Панорама с искрящимся обрезанным в пяти концах берегом озером, с невесомой мелодией в груди; с полоской тёмно-синего моря вдалеке; с хоть и бледными, но живыми, чувственными деревьями, словно выбила почву из-под лап. Стало нечем дышать, только восхищаться и не понимать, почему о таких прекрасных местах молчали раньше. Небо лазурное, с проплывающими огромными кудрявыми облаками. Солнце яркое, желтое, постепенно уходящее в сторону горизонта. Озеро укрыто полукруглой цепочкой гор, спрятано от чужого взора. Воистину священное место. В храм вернулись к ночи. Гилберт показывал просыпающихся от зимней спячки мотыльков, созвал некоторых своих лисьих слуг и показал им Дао в качестве своего воспитанника. Бедный кико не знал, куда деваться от столько устремленных на него любопытных глаз. А путь домой им освещали светлячки. За Храмом они снова обернулись людьми. Дао долго говорил о своих впечатлениях, называл этот день самым волшебным за всю его жизнь. Гилберт был доволен своей проделанной работой. Юный кико настолько был восторжен от прошедшего дня и настолько устал, что случайно уснул в комнате Гилберта. Последнему ничего не оставалось, как пристроиться рядом на футоне под одним одеялом. На утро Гилберт проснулся от копошения. Дао пытался вылезть из его мертвой хватки. Лис во сне использовал подростка как подушку и крепко обнял, обвив его руками и ногами, уткнулся носом в чужую шею и так сопел на протяжении всей ночи. А тело у Дао чувствительное, к тому же переживает прелести пубертата и сам парень не знает, в какой момент его организм даст сбой. И ведь сбой произошел. — С-семпай, — с дрожью в голосе пролепетал парень. — о-отпустите меня, пожалуйста. Мне надо идти. — А как же твоя маленькая проблемка? — Гилберт рассмеялся ему на ушко. Шея зажатого ребенка начала покрываться красными пятнами стеснения. — Оно сам-мо пройдет… такое бывает… — с каждым словом бедный подросток зажимался сильнее и начинал заикаться. — М? Само? Это же наверное на долго… Может ты не будешь против, если я тебе помогу? — шаловливая ладонь скользнула под одеялом по бедру Дао. Парень зарделся еще сильнее. — Гил, прошу, не надо, — с придыханием взмолился юный кико, пытаясь вырваться из усилившихся объятий. Гилберт больше ничего не ответил. Он ослабил хватку, позволяя ему привстать, но как только тот встал на колени, готовясь дать дёру, Гилберт ловким движением руки потянул его за шкирку ночного кимоно, заставляя усесться между его ног, опираться спиной на его торс. — Остановитесь, семпай! — Не хорошо отказывать семпаю, когда он хочет помочь своему кохаю. И, знаешь… — Гил вновь склонился над чужим ухом. Он аккуратно отодвинул растрепавшуюся белую прядку волос, а другой рукой скользнул под короткое кимоно. — если бы тебе действительно хотелось, чтобы я остановился, то ты бы нашел способ меня остановить. Дао не нашелся, что ответить. Только зажмурился и простонал, когда Гил опустил руку непозволительно низко и задел его. Подросток запрокинул голову назад, потому что деваться было некуда, а смотреть и ненароком опускать взгляд вниз ой как не хотелось. Худые ноги нервно задрожали, когда рука начала двигаться вдоль. Бедный кико не знал, как он будет после подобного смотреть в глаза своего опекуна, до чего было стыдно. Хитрый тенко не останавливался ни на секунду, еще и начал всякие пошлости на ухо шептать, чтобы довести Дао до ручки. После такого подросток долго, как следовало ожидать, не продержался. — Я так и думал, что вы… — Сай отодвинул дверь и замер в проходе. Ему представилась картина разгоряченного младшего брата, руки Гила под подолом короткого кимоно и куском одеяла и вполне себе говорящее выражение лица обоих. Сай выронил корзину с чем-то из рук. — здесь… Гилберт? Так Гилберт узнал, насколько далеко может зайти комплекс старшего брата. Так Гилберт вместе с Куро узнали, что Сай умеет злиться. Что он умеет и кричать, и вставлять люлей, и бить сервиз, и что в его лексиконе есть не только безобидное «кромешный мудак», а, оказывается, он может крыть трёхэтажным с вьющимися конструкциями сложных кандзи, при этом придумывая фирменные ругательства, матом. «Зато, — когда Саёми перестал орать и просто сбежал проветриться в лес, пока никто не опомнился, сказал Куро Гилу, который по какой-то неясной причине спокойно вынес данную психологическую атаку в отличии от Гила, явно подобного неожидавшего, — мы знаем, что если кто-то скажет против нас хоть слово, а Сай окажется рядом, то от этого «кого-то» не останется и мокрого следа. И что в Токио с ним действительно что-то происходит». — Брысь гулять. — Саёми скрестил руки на груди и посмотрел на гоняющих чаи закадычных друзей. То ли Сай слишком осмелел после такой ситуации, то ли у него никак адреналин не выветрился, то ли он в самоубийцы заделался… Вариантов такого поведения было много, но решать, что же именно сейчас движет ёкаем не хотелось. — Ты о чем сейчас вообще? — Гилберт холодно скосил на него взгляд. Между ними еще висело напряжение, хотя Сай уже не злился и не лез на рожон. — Я о том, что вас нужно развеяться. Обоим. Сколько лет вы не выбирались хоть куда-то? Если не ошибаюсь, то со смерти мамы, кроме как по делам или в лес вы никуда не выходите. Сходите, погуляйте, расслабьтесь, выпейте что-нибудь новое на вкус. Круг лиц поднаторевший, еще и я тут палку перегнул… — все-таки чувство вины у блондина присутствовало. И видимо очень сильное. — На фестиваль какой-нибудь, к друзьям… да хоть в квартал Красных Фонарей! — Если ты пытаешься нас выпроводить, чтобы поговорить с Дао, то ты делаешь это крайне глупо. И вообще, это не твои взаимоотношения, так что не стоит лезть туда, куда не просят, — Куро отпил чай и перевернул страницу книги, которую он читал помимо чаепития. — С Дао я уже поговорил, — цокнул Сай, садясь за котацу. — Кстати, на следующей неделе я снова отправлюсь в Токио на пару дней. — Что-то ты туда часто стал наведываться, — Гил сощурился, теперь пристально отыскивая в его чертах любой признак лжи. — Это из-за того, что Ливинги снова в Японии? — Куро знал об этой новости, но речь про эту семейку не заходила уже давно, а подозрительная активность Сая настораживала, особенно то, что он молчал о своих намерениях. Ещё и последняя закатанная ни с того, ни с сего истерика наталкивала на определенные суждения. Ёми не из тех личностей, которые бы стали устраивать подобный разнос, а братский комплекс это братский комплекс, а не хаотичная хроническая истерия. Тем более блондин Гила знает относительно неплохо и должен был понимать, что рано или поздно нечто подобное произойдет. Так почему же у него сорвало башню? — Да. Я сотрудничаю с Харэ, — Сай вздохнул. Сейчас юлить было бессмысленно, хотя он всё хотел оставить сюрпризом до конца апреля. Но если смолчать, то эти двое могут себе такое навоображать, что потом не расхлебать ни в жисть. — это касается гэмпуку* Дао. И ещё просто кое-что от меня. В нашей семье по традиции гэмпуку происходит в четырнадцать с половиной, пусть полностью считаемся окончательно взрослыми с двадцати. Поскольку Харэ торгаш, он пообещал достать много заморских диковинок и подогнать их. Случайно встретились, когда я в первый раз отправился в Токио подыскивать что-нибудь стоящее для церемонии. Узнали друг друга, разговорились. В конечном итоге он нарассказывал мне обо всяких вкусностях и других диковинках, что закончилось это всё торгом. Вчера я принес первое, что я очень ждал, а второе я получу завтра. Рассказать хотел в конце месяца, потому что это был бы сюрприз для всех. — Так вот, что ты выронил тогда из рук, — щелкнул пальцами Гилберт. Лжи он не увидел, подозрение как ветром сдуло, настолько был Сай честен. — Меня еще интересует, откуда ты взял деньги. Ты с пожертвований из принципа никогда ничего не тратишь, только если нет необходимости, — Куро склонил голову, вслушиваясь в дальнейшие объяснения. — Помимо пианино, он до этого подарил мне очень красивую заколку, похожую на ту, что лежит на семейном алтаре у Шинджиро. Я её благополучно продал. Ну и еще поклянчил немного денег у отца. — Ты ж просить не умеешь, особенно деньги! — за весь диалог, Куро впервые выглядел крайне удивленно. — Начинаешь мямлить и ломаться, а если тебе предлагают на карманные расходы, то отнекиваешься и бормочешь спасибо до тех пор, пока в горле не пересохнет. Не раз был свидетелем подобного. — Есть одна вещь, которая так или иначе стоит дорого. — Сай скосился на Гила. Ему хотелось сказать об этом Куро лично. Не то, чтобы он скрывал что-то от его лучшего друга, просто говорить в присутствии кого-то третьего было невыносимо. Да и говорить, что Харэ намекал на предложение ему другой альтернативы для получения скидки на эту вещь, означало превращение своего поставщика в труп. — И она была мне жизненно необходима. — Что это за вещь? — Скажу, когда будет можно, — Сай улыбнулся и встал из-за котацу. — а теперь серьезно, идите погуляйте и расслабьтесь. Мне совестно, что я мало того, что наорал, теперь и этим гружу. Плюс вам надо отдохнуть. Пожалуйста. Гилберт переглянулся с Куро. Тот выглядел серьезным и настороженным, явно не настроенным на веселье. Все-таки они заметили, что что-то Сай скрыл и обоим это не шибко понравилось, хотя ни у кого не возникло чувство, что скрытая информация была криминальной. Просто какой-то малозначимый аспект. — Я там слышал что-то про фонари. Пожалуй, определенно воспользуемся твоим предложением. Куро, ноги в зубы и пошли. Мастерицы и кудесницы любви ждать не станут. — Я останусь… — Пошли, пошли, — подхватив друга под руку, Гилберт потащил его за собой к выходу. Пока оба надевали гёта (хотя зачем, если все равно они отправятся своим ходом?), Сай стоял рядом и провожал их. — Харэ с тобой ничего не сделал? — Куро положил ему руку на голову и потрепал ему волосы. — Нет, он вел себя вполне прилично. — «Сомневаюсь, что этот намёк мне что-то сделал», — подумал он, жмурясь под чужой ладонью. — Точно? — Отставить нежности, идём гулять! — Гилберт вытянул Куро за собой и Сай остался в прихожей один. Он неслышно упал на колени шумно выдохнул. Не изменял, не делал чего-то неправильного, ни в чем не был виноват, но чувствовал себя так, словно он предает дорого сердцу мужчину. Премерзкое чувство, когда ты ни в чем не виноват, но чувство вины разъедает изнутри. — Нии-сан, — Дао неуверенно зашел в комнату Сая. Тот стоял у пианино и что-то разглядывал в шкатулке. Вид у Сая был крайне побитым и уставшим. — Они успеют? На гэмпуку. Саёми вздрогнул и от неожиданности обернулся. Дао изумленно ахнул. — Они-чан! Твоя губа! Что случилось? — Дао подбежал к нему, приложил пальце к разбитой губе, проверяя насколько сильно она травмирована. — Годы идут, а Харэ так и не понял, что целоваться неприлично, — горько усмехнулся Ёми. — Но ничего. Давай не будем об этом. Ты что-то хотел? — Да. Гэмпуку. Уже завтра, а они до сих пор не вернулись, после того, как ты вытащил их гулять. — Дао уперся руками в пианино. — Ты же не из-за меня так? Сай устало улыбнулся и положил ладонь тому на плечо. — Нет-нет. Я действительно хотел, чтобы они пошли и отдохнули. В конце концов мы неразрывно вместе уже долгое время и могли устать. И Гилу наверняка требовалось внимание. Он ведь хороший на самом деле. Просто я не ожидал, что он решит тебя втянуть в это. И я был так напряжен, что сорвался. — блондин расслабленно выпустил уши и хвост и теперь просто поглаживал крышку пианино ладонью. — Еще я правда готовил сюрприз. Но теперь боюсь, что всё испортил своей истерикой. — Я думаю, что вы помиритесь, — Дао приободряюще приобнял за плечо старшего брата. Они молча так постояли с несколько минут. — Скажи, Сай, — подросток редко обращался к нему по имени. — как ты понял, что ты любишь Куро? Это было как какое-то озарение… или как в сказках? Сай был в замешательстве от такого внезапного вопроса не по теме, поэтому не сразу нашел, что ответить на это. Ему понадобилось некоторое время, чтобы найти в себе нужные слова и продумать до мелочей. — В момент, когда он вошел, чтобы остановить мою свадьбу. Если до этого я путал поверхностные чувства и свои страхи с таким высоким словом, как любовь, то в момент, когда я смог отказать Харэ, я понял причину этого поступка. А потом это чувство стало расти. Впускать свои корни, задевая все жизненные точки. С каждым днем я проникаюсь этим все сильнее и сильнее. Та первая печать давно отпущена, мы оба это знаем, и если кто-то захочет уйти, то никто не помешает, мы друг другу не помешаем. Но я не хочу уходить, я погрузился в это чувство с головой. Одного слова «любовь» мало для того, чтобы показать, что я испытываю, что не прекращает взращиваться во мне последние восемнадцать лет. — Печать? Ты про ту историю с Хоши? А Куро знает? Ну, что печати давно нет, — Дао моргнул, мотнул головой, но в слова старшего брата вслушивался внимательно, пытаясь их анализировать и принять. — Конечно знает. Однажды я пообещал быть честным с ним и с самим собой. И я делаю все, чтобы не нарушить обещание. Правда сейчас я немного юлю, хотя, если бы он спросил прямо в лоб, я бы ответил как есть. Дело в том, что печать была наложена на человека. Но, пройдя Фудзи, я перестал им быть и печать сошла на нет. — Ты пошел через Фудзи, чтобы освободить его от себя? — И это тоже. Больше я хотел успеть до двадцати пяти, пока была возможность. Я не божественная сущность и не проживу целую вечность, но будучи ёкаем, срок моей жизни существенно возрос. — Вот оно как… Я и не думал, что все может быть настолько сложно. Точнее думал, просто представить в действительности очень непросто, — Дао потёр шею. Его взгляд наткнулся на небольшую шкатулку. — Что это? — Мой подарок для Куро. Прости, я не могу показать его тебе пока. Его должен увидеть Куро первым. Я столько всего хочу сказать по этому поводу, за многое извиниться. В частности за последний скандал. Не дает мне покоя. Но больше всего отдать. — Сай бережно прижал шкатулку к груди. Послышался шум где-то у входа в храм, но никто из них не обратил на это внимания. — Ты донесешь свои чувства, я уверен, — Дао обнял Сая, искренне надеясь, что тому стало легче. Входная дверь отъехала. — Мы вернулись. Куро выглядел зло и утомленно. Ну конечно, отправили просто погулять, а закончилось тем, что они добрались до другого конца Японии, посидели со старыми друзьями, где и зависли на хате на недели две, а потом двинулись обратно. По пути Гилберт добрался до фонарей, откуда его пьяного пришлось тащить уже домой. — Я уже начинал волноваться за вас, — приветливо сказал Дао. Сай же спрятал шкатулку за пианино, как только выдалась возможность. — Но теперь после подобной прогулки хочется лишь тишины и спокойствия. — Куро плюхнулся на футон и широко зевнул. Он похлопал по месту рядом с собой, призывая лечь рядом ходячую телогрейку. Дао же коротко пожелал Саю спокойной ночи и покинул комнату, услышав лишь последнее позади себя: «А что у тебя с губой?». Дао отправился в свою комнату, но, проходя мимо комнаты семпая, не сдержался и заглянул внутрь. Гилберт раскинула на футоне, закинул руку на оголенный живот и храпел, помахивая кончиками девяти хвостов. Он глубоко спал и не собирался просыпаться. На жердочке тихо сопел Прубёрд. Дао опустился на колени, потянулся за одеялом и осторожно укрыл семпая, чтобы тот не вздумал простудиться. «…Но я не хочу уходить, я погрузился в это чувство с головой. Одного слова «любовь» мало для того, чтобы показать, что я испытываю, что не прекращает взращиваться во мне последние восемнадцать лет», — Дао все думал над словами брата. И наблюдал за спящим Гилом, порой то подправляя одеяло, то бесшумно убирая белые пряди волос с лица. Да, он испугался, когда Гил неожиданно захотел «помочь» ему. Но действительно же мог сбежать и не дать сделать с собой такое. Отвращения Дао тоже не испытывал. Что произошло, то произошло и осталось в прошлом. Осталось лишь смятение и какое-то смутное ощущение в области пупка. — Семпай, ты знаешь меня с пеленок, ты всегда со мной. В каком-то смысле, ты ближе мне, чем нии-сан. Мне скучно с девочками, но с тобой я всегда в восторге и всегда счастлив. Я еще ребенок, но… может ли быть такое, что я… влюбляюсь в тебя? Спящий Гил, к счастью, не ответил и продолжал себе мирно похрапывать. Дао в нерешительности склонился над его лицом. — Прости, если это невежливо, — пока никто не видит его маленький грешок, подросток мог себе позволить побыть капельку смелым. Он приблизился к чужим приоткрытым губам и легко коснулся их, практически невесомо. После чего, торопливо поднялся и, стараясь не топать, покинул комнату тенко. Церемония прошла успешно, и решено было отпраздновать тем, что Сай добыл из своих прогулок в Токио. Незнакомый вид рыбы, много странных забавных фруктов и вещиц, украшавшие стол. Немного потрапезничав, Сай сходил в комнаты и принес от туда корзинку. Он поставил её перед собой, склонился в глубоком поклоне, сидя на коленях и вытянув руки вперед. — Простите меня за последний месяц. — тихо сказал он. — Я хотел как лучше, получилось как всегда. Каждый из вас делает так много, что мне тоже захотелось сделать что-то приятное. Вышло не очень. Гилберт, отдельно извиняюсь перед тобой. Я не со зла наорал, честно. В тот день я был очень подавлен и зол из-за Харэ, и ты просто попался под горячую руку. Я очень сожалею. Я не должен был давать такую волю своим чувствам. Я думал, — Сай приподнялся и потянулся к корзинке. — что смогу отдать тебе это просто так, от души, но теперь это наверняка выглядит как подкуп. Но я буду надеяться, что ты примешь этот подарок от меня. — Мы так и поняли. Ты впервые за восемнадцать лет, сколько мы тебя знаем, показал берсерка. Неудивительно, что что-то послужило причиной из вне. Хотя было очень обидно, — Гилберт осторожно развернул подарок. — Но что ты, что твоя мать — вы оба можете ненароком обижать людей. Как-то она мне сказала, что если бы я сразу выразил претензию, то она бы перестала называть меня «великим идиотом». Так что в этот раз я свою претензию выражаю: будь добр не делать меня козлом отпущения. Если через восемнадцать лет ты опять встретишь рыжего на своём пути, то будь берсерком исключительно для него пожалуйста. Вглядевшись в свой подарок, повертев его в руках, лис остался доволен. Вещица неожиданная, но вполне себе приятная. В Японии есть и свой табак, и свои трубки, Гилберт порой часто покуривает, сидя у семейного алтаря и болтая с ним о своём, но трубка, выполненная полностью вручную, с именной гравировкой и из Европы выглядела роскошной, подстать ему самому. Помимо трубки был и зарубежный табак. Гил кивнул в знак благодарности. — Дао, я подумал, для тебя это будет лучшим подарком. Тебе вроде нравилось изучать медицину, так что я попросил раздобыть какую-нибудь книгу с иллюстрациями. Она, правда, не на японском, но уверен, тебе еще представится шанс её перевести. — книга оказалась увесистой, в толстом переплете и с шероховатыми страницами. — Нии-сан, спасибо огромное. Я буду беречь её! — Дао раскрыл ее и положил к себе на колени. Гилберт прислонился к его плечу и положил на него голову, тоже с большим интересом разглядывая книгу. — Что, а про благоверного забыл? — Куро усмехнулся, всем видом показывая, что он тоже ждет своего подарка, очень сильно заинтриговавшего его. Сай смутился. — Ни капли. Просто тебе я хочу вручить его один на один. — М? Хорошо. Но взамен за мое ожидание, расскажи наконец всё без утайки. Почему ты злился на Харэ до такой степени, что сорвался на Гиле? И это он тебе полоснул губу? Неужели тебя опять унесло не в ту степь? Я думал мы уже это прошли и оставили позади. — в глазах Куро блеснул лукавый огонёк. И вот, Сай оказался в ловушке. Ему не оставили выбора, кроме как рассказать всё. Он рассказал. Рассказал, что отправился в столицу в поисках необычного и столкнулся с Харэ. Рассказал, что они сторговались на приемлемой друг для друга цене. Рассказал, что Харэ успешно женился и у него есть подрастающая дочь, но он всё еще не мог простить себе, что дал Ёми бросить его перед всеми. Сначала был просто намёк, что у ёкая есть шанс получить скидку. Сай отказался. Но намеком всё не ограничилось. На обратном пути домой, прежде чем Сай успел принять волчью форму, матросы с корабля Харэ попытались похитить его, но тот ушел от них. Разрывать сделку он не стал, потому что не хотел позволить себе сдаться. Пока бежал домой, его угнетало чувство вины, которые всегда на нем пагубно сказывалось. Рассказать всё как есть он боялся, во-первых, не хотел испортить сюрприз, во-вторых, накрутил себя по самое не хочу и в итоге взорвался бомбой. — Ты ведь сказал, что он с тобой ничего не сделал, — прорычал Куро, злясь и от того, что кто-то посмел рыпнуться на то, что принадлежит ему, и от того, что Сай не раскрыл всей правды с самого начала. — Технически, конкретно он со мной ничего не делал на момент, когда ты меня спросил, — поднял указательный палец Сай, заметно подобревший, от того, что критический момент миновал и все возвращается на свои места. Ему еще долго будут припоминать берсерка, но это всё дело второй важности. — То есть после он все-таки что-то сделал? Губа его рук дело? Саёми продолжил свою историю. После того, как он сорвался, он решил поговорить с Дао, потому что тот сильно напугался. На этом моменте кико почувствовал, как Гил взял его за руку и тихо шепнул ему на ухо: «А я ведь перед тобой за это так еще и не извинился. Перегнул немного». После разговора с Дао, немного подумав, он предложил Куро и Гилу устроить себе прогулку-выходные. Эту часть истории все знали, поэтому она быстро прошла мимо. Затем Сай снова отправился в Токио, но на этот раз на лошади, так как нужно было принять груз. Притворившись, что с ним ничего не происходило и он не знал, что Харэ стоял за нападением, Ёми отдал деньги и получил товар. Почти весь. Вещь, которую ёкай ждал дольше всего (в этот момент своего повествования Сай бросил взгляд на Куро), Харэ отдавать отказался. Заманив Сая к себе в каюту, он сказал, что не отпустит его, пока не отомстит за позор. Куро поднялся из-за котацу, чувствуя, как клокочет в нем бешенство. Сай тоже хорош, умудрился и тут наивностью посветить, но Харэ за свои действия ответит. Как минимум разбитым лицом и проломанными рёбрами, как максимум — проклятием бога. — Я убью эту паскуду. Сначала его, а потом вынесу тебе все мозги, а то в тебе опять идиотизм просыпается. — Погоди, ты ведь не дослушал, что было дальше. — урезонил друга Гилберт. Куро нехотя, но сел обратно. Отомстить он хотел понятным образом, ему даже удалось поцеловать Саёми, но тот, вырываясь, о чужие зубы разодрал себе губу. Парень выпустил когти на ладонях и оцарапал лицо соперника. По пути он украл шкатулку с законно принадлежащим ему товаром и побежал вверх на палубу. Харэ рванул за ним, но тут на горизонте замаячила его жена. — Я никогда не видел, чтобы кто-то из женской части населения мог бы так сильно бить мужчину, — признался Сай сквозь общий смех. Куро, правда, не смеялся, а только гневно сверлил взглядом, обещая Ёми персональный круг ада за беспечность и врожденный кретинизм. — Меня отпоили чаем и затем отправили домой. Миссис Джуди просто волшебная женщина, даже интересно, что она нашла в нем. Вроде бы и всё. Меня больше разбило то, что я позволил себя поймать. Чувствую себя хуже изменщика. — У меня такое чувство, что Харэ действует на тебя, как подавитель интеллекта. Ты сразу начинаешь жестко лажать, — Гилберт закурил трубку. — То ли дело Дао. Смущается, пугается, брыкается, но мозги же работают! — Семпай! — покраснев, воскликнул Дао, чувствуя, как тесно переплетаются пальцы Гила с его собственными под котацу. — Если перестанут, то я могу любезно поговорить с ними через челюсть, — хмуро проговорил Куро, но, глядя на повеселевшего Гила и чрезмерно перегретого Дао, его настроение миллиметровыми шагами стало улучшаться. — Например так же я буду говорить с Харэ в ближайшем будущем. — Может не надо? — пискнул Саёми. — Он тебя тронул. Я этого так не оставлю. Даже не думай меня останавливать, — опасно рыкнул Куро. Сай поднял в руки, признавая вынужденную капитуляцию. — А вообще, малец! Что ж ты берсерка то не включаешь? Видишь, — Гил вынул из-под котацу сцепленные руки. — Держу твоего ненаглядного младшего братика, прикасаюсь к нему своими грязными ручищами. — Нии-сан… — Кстати да. Что, Ёми, запал прошел? Или смирился? Сай отпил из чашечки немного сакэ и расплылся в полупьяной улыбке. — А что мне включать берсерка? Всё уже закончилось, стресса больше на меня давящего нет, а в Гиле я абсолютно уверен. Руки, к слову, всегда можно вымыть. — он прижал уши к голове и прикрыл глаза, помахивая пушистым желтоватым хвостиком. — Вот только если мой брат хоть разочек из-за тебя расплачется, тогда я уже включу берсерка. И вы познакомитесь с ним поближе… Колян! Берсерка будут звать Ко-ля-ном! Ик! — Пока-пока, вольный образ жизни. Пока-пока, фонарики, — засмеялся Куро. Гилберт изумленно заозирался по сторонам. — В смысле? Я не понял прикола? — Всё ты прекрасно понял, лис ты хитрющий. Добро пожаловать в список заарканенных. — Куро налил в свою чашечку немного сакэ. — За тебя что ли выпить, Гил. За тебя и твоё будущее. Радужное прекрасное будущее. Сай выпил не много, так что еще оставался на половину трезвым. Ближе к трем ночи они разошлись из-за застолья по своим комнатам. Тускло, темно. Прилив ностальгии. Ёми подошел к пианино и выудил за ним многострадальную шкатулку, спрятал её за спиной. Куро про подарок не забыл, и прежде чем устраивать душевные разговоры, чтобы разобрать весь моральный скелет от и до, хотел бы его уже наконец получить. Любопытство тоже замучило. — Восемнадцать лет, это уже тоже срок, верно? — робко начал Саёми. Куро кивнул. Да, восемнадцать лет звучит даже как-то солидно, но это если относить к человеческим меркам. Хотя, сейчас время тянулось и восемнадцать лет действительно были насыщенными. — Ты что ли большую пламенную речь заготовил? — Куро потрепал его по голове, путая и без того свалявшиеся волосы еще больше. Он надавил на область за волчьими ушами и стал их почёсывать. — Я много раз думал, что хочу сказать, но в итоге всё равно сбился, — стыдливо пробормотал ёкай в ответ. — Если честно, то я почти всё знал, — признался Куро. Сай окаменел от неожиданности. — Помнишь, меня Цукуёми на чай звал? Он мне и рассказал всё. Посоветовал приглядеться, посмотреть, как ты будешь себя вести. Это конечно же не отменяет моего решения надрать задницу Харэ. — поспешно добавил мужчина. — Я к тому, что хоть ты и знатно затупил, что, в прочем, ожидаемо, когда речь заходит о Ливингах, проверку ты прошел. Спать с ним с бухты барахты не стал, забивать на свой срыв тоже. Попробовал улучшить ситуацию, чтобы Гил и Дао помирились. Старался говорить правду, но пытался решить всё в одиночку. Тебе есть над чем работать в себе, но ты научишься контролировать себя. Я научу. Идеальным не стать никому, но зато можно извлечь урок из собственных ошибок. Сай внимательно выслушал его, чувствуя, как заботливо ерошит рука его волосы. На сердце постепенно становилось всё легче и легче, но он еще не мог побороть чувство вины полностью. Он выдвинул перед собой шкатулку и заговорил, смотря в ноги. — Если ты всё это знал, тогда и знаешь, что в этой шкатулке? — Нет, не знаю. Всё жду, когда ты расскажешь. Парень помялся, перешагнул с ноги на ногу, а затем всё же открыл эту шкатулку. — Я искал что-то красивое и редкое, и, желательно, парное. После Фудзи печать давно снята, помнишь? Я не принадлежу тебе и если нужно, то никто не помешает разойтись. Но я хочу принадлежать тебе. Безо всякой печати. Как показала ситуация, я всё еще далек от совершенства и совершаю глупость за глупостью. Но, я… Куро выудил из шкатулки один из медных маленьких тюльпанов. Двуцветные довольное редкие, а внутри сердцевины был спрятан гладкий тёмный камень с белыми прожилками. Медь мягкая, гнущаяся. Этот тюльпан может быть чем угодно. Заколкой, брошью, кольцом. Сай наверняка думал найти что-то не банальное, но все вернулось туда, откуда начиналось. — …Если очень коротко и в двух словах, потому что иначе никак не выразить, люблю тебя. Помнится я обещал не говорить подобных вещей вслух часто, чтобы они не потеряли свой смысл, но я больше не знаю, как выразить всё то, что я испытываю к тебе. Ты умеешь выражать все через действия и сам по себе становлюсь счастлив от любой мелочи. И я тоже хочу делать тебя счастливым. — Ты звучишь так, словно вот-вот расплачешься, — Куро согнул свой тюльпан заколкою и положил его обратно в шкатулку. — Знаешь, все эти символы вовсе необязательны. Ты уже меня встретил. Поэтому по-любому просто некуда бежать. С печатью или без, ты уже мой. И запомни на будущее тоже: я… Окончание фразы утонуло в нерешительном солёном поцелуе. Дао в руках у Гила было тепло. Шерсть от девяти хвостов щекотала ноги и стопы, но они были не хуже пухового одеяла. «Когда будем линять, можно будет делать подушки и продавать их», — случайно подумалось ему. Сердце билось часто-часто, осознание того, что тенко определенно слышит это — заставляло темп только ускоряться. — У нас много времени, чтобы разобраться в себе, — Гилберт позволял себе поглаживать его запястье большим пальцем. — Только не бойся меня и не надо отвергать. — Ты слышал, — констатировал факт Дао. Юный кико вжал голову в плечи. — Ты слышал, что я сказал тогда. Когда вы с Куро вернулись домой. — И даже почувствовал, — Гил прикусил его за ухо. — И сейчас чувствую. У тебя так сильно бьётся сердце. Дао прислушался к своим ощущениям и закрыл глаза, силясь уснуть и не продолжать диалог более. Ему хватало того, что они и так лежат на одном футоне и обнимаются. В комнате было немного запахов. Все тот же табак, шерсть и запах Гила, магнитом его притягивающий. — Я дам тебе время. Пока ты не повзрослеешь. — Гил приподнялся на локте, а Дао перевернулся с бока на спину, смотря на него. — Сейчас ты еще не до конца отдаешь отчет чувствам. Немного позже ты поймёшь, что и как. А пока расслабься, я не стану переходить рамки дозволенного, пока ты ребенок. Однако появятся вещи, к которым я начну приучать тебя уже сейчас. И первое, это… Тенко наклонился и самым коварнейшим образом похитил первый поцелуй мальчишки, чтоб уж точно наверняка он принадлежал только великому аякаси. Дао уже понял, что сопротивляться бессмысленно, поэтому лишь постарался получить удовольствие от сминания собственных губ и тепла приливаемой крови к щекам. — …это поцелуи, — оторвавшись, договорил лис. — Но как только ты вырастешь, то, милый Дао,

познаешь всю мою любовь в полной мере. fin.