Изнанка

Скоро-скоро скорый поезд увезет того, кто вечно ищет, да к той, что и не ждет уже. Сплин — Ты моя любовь

Встретить в центре Москвы странноватую парочку — худую светловолосую девушку с короткими волосами и отсутствующим взглядом и бритого качка со шрамом на пол-лица — дело абсолютно привычное. Честное слово, на кого только мы с Соловьём ни насмотрелись, пока работали в паре. Вообще-то говоря, думаю, это и для обычных людей не слишком странно. Москва — город фриков, здесь и шагу нельзя пройти, чтобы не встретить какую-нибудь колоритную личность. Тем не менее, именно эти двое привлекают внимание особенно сильно, хотя, кажется, именно этого изо всех сил стараются не делать — на бритом капюшон (как будто это когда-то помогало от посторонних взглядов), девушка по сравнению с ним вообще самая что ни на есть обычная, но… Но. Чёрт знает, почему зациклился, да ещё и так, что отвлёкся от основной цели — забегаловки на углу, в которую вместе с Артуром и Лилей шли основательно наесться после очередной грязной и неблагодарной работы. Девушка шагает быстро и плавно, вровень с бритым, минута — и остаётся наблюдать только взъерошенный светло-русый затылок, узкие плечи и большой серый капюшон её толстовки. Кто-то, проходя мимо, задевает плечом в грудь, «возвращаюсь» и вдруг абсолютно не понимаю, почему стою, как болван, посреди толпы, и смотрю ей вслед — пока в груди не начинает разгораться уже давно знакомое, но сейчас почему-то чертовски слабое и запоздалое ощущение, какое бывает при… Глаза. Вот оно. Конечно, у обычных девушек — будь они хоть серые мышки, хоть десять раз Мисс Мира — не бывает глаз на затылке. Буквально.  — Заметил, да? — Соловей тут же возникает в поле зрения, удивительно серьёзный, видимо, дело и правда труба. — Если даже ты не сразу, то всё плохо. Очень.  — Что плохо? — переспрашивает Лиля. Опыта девчонке не хватает, вот что. Можно подумать, тут же одёргиваю себя, ты бы на собственный опыт подписался, если бы, конечно, дали выбирать добровольно, а не…  — Странная она, скажи? — размышляет тем временем Артур. — Очень слабые чернила. Хотя если уже глаза поползли, её чуять полагается за километр. А тут — еле-еле, даже у меня.  — Мы так и будем стоять? — снова вклинивается новенькая. — Типа, если она вам странной кажется, то надо хотя бы догнать и спросить, нет?  — У Шуры мыслительный процесс, не мешай, — добродушно улыбается Соловей, берёт за руку Лилю и секундой спустя срывается с места. Догонять его — процесс бессмысленный, так что я остаюсь в арьергарде и с трудом подавляю желание лечь и лежать в направлении цели. Впрочем, лечь, конечно, не получится, да и незачем, поэтому просто стараюсь более-менее совмещать два действия: следить за светлым затылком Артура далеко впереди и смотреть под ноги. И как же, чёрт возьми, хочется спать… Соловей чувствует чернила лучше, чем мы с Лилей вместе взятые, поэтому к тому времени, как я догоняю их (спустя десяток поворотов), он уже почти не смотрит на девчонку — мило болтает с Лилей о какой-то ерунде. Прерывать их не хочется, хотя чрезмерный оптимизм Соловья и кажется несколько неуместным, но и вслушиваться тоже, потому просто плетусь сзади, со скуки разглядывая вывески; почему-то на пути попадаются в основном кафе, а ещё один мелкий хостел, и это правда выглядит как издевательство.  — Вот и я говорю: Шура хороший, это он просто вид делает, что злой, — вдруг на тон громче говорит Соловей. — Если бы злой был — до сих пор не простил бы тебя за, ну ты помнишь, инициацию. А так даже не шутит об этом уже.  — Я бы не пережила, если бы он шутил, — признаётся Лиля. — Мне сначала вообще хотелось под кровать забиться и ни с кем не разговаривать, а тут ещё это… Соловей успокаивающе поднимает руку и открывает рот, но осекается, потому что странноватая парочка, до которой, к слову, и остаётся-то всего ничего, смотрит прямо на нас. Пространство странно пульсирует, и теперь-то я точно уверен, что это глаза и чернила, только вот они ощущаются совершенно не так, как это обычно бывает с персонажами; гораздо слабее и как будто из-за какого-то щита или барьера, — но звучит это так, как будто я переиграл в плейстейшн. Снаружи — со стороны — это всё наверняка выглядит довольно чудаковато: двое с разноцветными тетрадками против двоих, мирно стоящих напротив. Возможно, со стороны этих двоих чудаковато тоже, но вот нам совершенно не смешно; мне — потому что Соловей, обычно не теряющий приподнятого настроения даже с самыми сложными персонажами, сейчас нервничает, и вот это уже действительно плохо; да ещё и непонимание чертовски сбивает с толку. Первый лист запускаю я: превращаю его, как ни банально, в самолётик, и острый кончик каменеет уже в полёте. Ещё самолётик, ещё, ещё, и вроде бы всё идёт по плану… пока самолётики не падают, кружась, у ног девчонки, не причинив ей ровным счётом никакого вреда. Соловей подхватывает, и чернильная волна накрывает их стеной; но результат ожидаемо ничуть не меняется, и вот тут уже есть от чего окончательно охренеть. Вот и что, собственно, делать, взглядом спрашиваю у Соловья; такому нас не учили, да и не рассказывали даже, и Артуру, видимо, тоже, хотя некоторые вещи он знает просто потому, что сам персонаж, но явно не эту. Пока я соображаю, что-то происходит — так резко, что нельзя даже понять, когда началось. Внутри головы словно гудит колокол, и краем глаза успеваю заметить, как хватается за голову Лиля; в глазах плывёт, и в сознание словно вворачиваются чьи-то пальцы, хотя даже представить себе такое непросто. На лбу девчонки вспыхивает ярким бирюзовым отблеском ещё один огромный глаз, и…  — Саша? — звенит прямо над ухом до ужаса знакомый голос, поворачиваю голову и с трудом фокусирую взгляд на ярких голубых глазах Агаты. — С тобой всё в порядке?  — Не уверен, — пожимаю плечами, чуть отстраняюсь и разглядываю её с подозрением. — Но ты же…  — Умерла? — хихикает она. — О, нет. Персонажи вообще не умирают целиком и полностью, если только книга не была единственной. А вот книгочеи умирают. Тебе ли не знать.  — Я не…  — Ты знаешь, — утвердительно кивает Агата, трёт ладони, и на левой тут же вспучивается глаз. — Это ты во всём виноват, Саша. Крепко, до цветных бликов под веками зажмуриваюсь, но Агата никуда не исчезает. Напротив, когда снова смотрю на неё, светлые волосы уже почти чёрные и больше напоминают щупальца, а из-за прядей выглядывает несметное количество глаз. Пытаюсь отползти, но Агата не отступает, и её голос становится низким и хриплым.  — Это ты его убил! — хохочет она, тянет покрытые глазами руки, это больше похоже на фарс, как в плохом хорроре. — И Влада, и меня, и…  — Шура, ты в порядке? — честное слово, никогда ещё не был так рад Соловью! Видение рассыпается в прах, когда он берёт меня ладонью за подбородок и с тревогой заглядывает в глаза. — О. Оклемался. И то хорошо, хотя я мало понимаю, что тут вообще…  — Они ушли? — по-детски переспрашиваю я. Плевать, просто, пожалуйста, пусть она больше не приходит, ни в глюках, ни во сне каждую ночь, пожалуйста.  — Да, перестали издеваться над нашими мозгами, к счастью, — улыбается он. — Но дальше будет только хуже.  — Что вообще может быть хуже? У меня в мозгах покопались, это…  — Например, Ангелина Евгеньевна нас убьёт, — обречённо бормочет Лиля, провожая взглядом две удаляющиеся фигуры. — Повесит у дверей Библиотеки в назидание другим.