Dragon Priests

      Слова «мне нужна помощь» слишком часто звучат в Пустоши, чтобы на них еще кто-то отзывался.              Когда-то в Мегатонне никто не утруждал себя тем, чтобы запомнить хотя бы ее имя, так и называли по номеру: Сто Первая. Никому не нужна была Солона Амелл, девчонка, выбравшаяся из Убежища и у каждого просившая помощи. Ни в Мегатонне, ни в Ривет-сити, ни в одном из человеческих поселений не нужен был чужак без единой крышки в кармане.       Сейчас?..       Пустошь выела всё внутри соленой ржой, больным жаром радиации. Даже воспоминания она оставляла тусклые, блеклые, выцветшие; цветным и ярким оставалось только прошлое, не затронутое грязью и гнилью. Но прошлое осталось в прошлом, запертое за четырьмя ярдами стали, способной выдержать ударную волну от ядерного взрыва.       В настоящем Солоне Амелл не было места.              – Говорят, наверху теперь ты важная шишка.       Солона досадливо машет рукой. Брехня. Никому нет до нее дела; Братство пользуется ею, как полезным ресурсом, и только. Им нужны солдаты и люди, способные выполнять поручения. Из нее плохой солдат, но относительно пригодный к работе на Пустоши помощник.       Уинтроп понимающе улыбается, не дожидаясь ответа. На лице гуля улыбка выглядит как оскал. Солона так и не смогла до конца привыкнуть – ни к трупной вони, ни к сползающей гнилой коже, ни к затянутым блеклой пеленой глазам.       – Плевать они на меня хотели, – наконец говорит Солона, когда молчание затягивается слишком надолго. – Кретины чертовы. Им только и нужен кто-то, кто будет бегать по этой проклятой Пустоши из конца в конец и всех из задницы вытаскивать.       – Такие всем нужны, – смеется Уинтроп. Он наливает ей пива, но, опомнившись, неуверенно глядит на бутылку в своей руке. – Рад-Х есть? У нас тут всё фонит, сама понимаешь.       – Везде всё фонит, – бурчит Солона. Раньше она ни за что не прикоснулась бы к пиву из Подземелья, себе дороже пить радиоактивную дрянь, но сейчас ей уже плевать. Пустошь скоро ее добьет. Раньше, позже – какая теперь разница. Уинтроп пожимает плечами: дело твое, и толкает к ней кружку.       Пиво на вкус мерзкое. Хорошо хоть холодное. Не стоит оно своей дозы рад, но Солона пьет все равно: она знает не понаслышке, как непросто в Подземелье достать человеческую еду и питье. Здесь это роскошь.       – Ты из-за этих передач пришла.       Уинтроп и не смотрит на нее; ему не нужно. Догадаться легко, тем более – старому гулю, на своем веку повидавшему немало любопытных бродяг. Солона осторожно кивает в ответ.       – У нас тоже все встрепенулись, – вполголоса говорит Уинтроп. – Это... я думаю, что это просто безумный треп, но знаешь, как здесь.       Солона знает. По себе знает. Любая надежда лучше никакой.       – А что вам с этого, даже если и правда?       Уинтроп тяжело вздыхает. Задумчиво покручивает бутылку, разглядывая блики от старых ламп на мутном стекле.       – Я вечно забываю, что тебе, туристу, всё объяснять надо, – беззлобно ворчит он. – Вот смотри. Есть горстка ходячих трупаков, у которых еще остались мозги. Горстка – это немного. Ходячие трупаки живучие, но их мало, поэтому кто поумней – тот сваливает под землю или еще куда. Не то чтобы они тоже не хотели хорошо жить, в нормальных городах и домах, но мирно жить с людьми у них не выйдет, а силой... что горстка гулей сделает?       Солона холодеет. Она начинает понимать, почему встревожилось Братство Стали, почему стали шифровать терминалы понадежней и все чаще выпроваживать ее из Цитадели.        – А вот если разумных гулей будет много, – говорит Уинтроп, – вот тогда-то уже хрен знает, что случится.       – Если гулей будет много, людям придется уйти под землю, – глухо бормочет Солона. – Вас же ни черта не берет, ни голод, ни радиация... ты представь, если потрошители разумными станут. Они же пули обоймами жрать могут.       Уинтроп издает какой-то странный чавкающе-хлюпающий звук.       – Странное дело, да. Не то чтобы я тоже не хотел хорошо жить, но новая война мне уж точно ни на кой не сдалась. В общем, хочешь совет, гладкомордая? Иди отыщи этого умника, если он есть, и объясни ему по-хорошему, что к чему.       – Не все понимают по-хорошему, – роняет Солона почти безнадежно. Уинтроп поворачивается и глядит на нее блеклыми, замутненными глазами, в которых едва можно различить зрачки.       – А не один ли хрен будет? – философски спрашивает он, прежде чем допить своё пиво. Солона следует его примеру и поднимается из-за стола.       У старика Уинтропа всегда найдется, чему поучиться.       

***

             Всё начинается с передач.       С одной случайно пойманной торговцем посреди Пустоши частоты, со слухов, побежавших от города к городу, от станции к станции. Слухи скручивались в торнадо, напитывались страхом и злостью, и пусть даже никто еще не знал, работает ли еще та частота, с которой всё началось, и правда ли то, что на ней звучало, слухов было достаточно для страха и злости.       Пока еще недостаточно – для войны.       Сто Первая, Солона Амелл, упрямо рыщет по Пустоши, как пущенный по команде пёс. Бродит от вышки к вышке, щелкая переключателями Пип-Боя, упрямо и отчаянно ищет единственную нужную частоту.       Ищет того, кто посмел объявить, что способен вернуть диким гулям разум.              Но он находит ее сам.              – Меня зовут Архитектор, – представляется он. Гуль, похоже, перенесший дополнительные мутации. Солона подслеповато щурится: не разглядеть ничего в полумраке подземки, только на подсвеченном экране Пип-Боя нервно подергивается стрелка счетчика Гейгера.       – Я встречала твоих... – она запинается, подбирая слово, – людей.       От проклятых тусклых ламп слишком мало света, чтобы понять, он усмехается или кривится. Солона плюет на приличия, включает фонарь Пип-Боя: если Архитектор не в состоянии отыскать для своего убежища рабочие лампы, придется ему потерпеть фонарь в лицо.       Открывшееся зрелище, правда, отвратительно. Солону подташнивает, хотя, может, это оттого, что она давно уже не принимала рад-Х.       – Они на меня напали, – добавляет она.       – Я сожалею об этом.       Пауза получается какой-то неловкой, глупой. Солона точно чувствует себя глупо. Один из гулей Архитектора едва не подстрелил ее в темноте, повезло, что промазал.       – Они разумны, – вдруг уверяет ее Архитектор – почти взволнованно. – Они... начинают вспоминать. То, что произошло с дикими гулями, обратимо... не для всех, но для многих.       – Да, один на меня поэтому и накинулся, – говорит Солона, не спеша опускать пистолет. – Кричал что-то про то, что скорее сдохнет, чем вернется в клетку. Сколько их таких уже? «Разумных»?       Архитектор неловко пожимает плечами. Изуродованные мутацией суставы хрустят от неестественного движения.       – Слишком мало. Будет больше, если мне удастся синтезировать больше сыворотки. Я... я думаю, я смогу избавить Пустоши от диких гулей. Смогу вернуть им... человечность.       Человечность, повторяет Амелл сама себе.       Человечность: у тварей, что жрали человеческое мясо и годами бродили под землей, потеряв и прежний облик, и прежние привычки, не говоря уже о разуме и морали. У тварей, которые вдруг вспомнят, кто они такие на самом деле. Кем они были когда-то.       Неплохо – однажды проснуться на лабораторном столе и осознать всё это.       Амелл медленно опускает пистолет.       – Не думаю, что все они обрадуются таким новостям. Сойдут с ума – вот это более вероятно.       Архитектор кивает.       – Я знаю. Но я должен попробовать.       Больно отзывается где-то внутри это «должен». Джеймс был «должен». Она была «должна». Все они кому-то что-то «должны». Может, всей этой Пустоши должны: доказать, что хрена с два она их прикончит.       Она хочет сказать ему: ты подумал, Архитектор, о последствиях? О том, что там, на поверхности, никто никогда не примет даже обычных гулей, не говоря уже о тех, кто недавно был безмозглой тварью? Что Братство Стали и Анклав бросят против его выползших на свет «очеловеченных» обученных солдат и боевую технику?       Она знает, что он ответит.       «Я знаю. Но я должен попробовать».       Нечего и спрашивать.       – Зачем... зачем ты всё это вывалил на открытую частоту? – вместо этого бормочет Амелл. Должен ведь был понимать, чем это обернется. Должен ведь был понимать, что его уже заранее возненавидят.       Или сделают идолом восстания.       Архитектор улыбается. Теперь уже – точно улыбается, при свете фонаря нельзя ошибиться.       – Мне нужна помощь. Я решил позвать так.       О чёрт. Амелл не успевает даже выругаться, даже удивиться. Потому что на самом деле – на самом деле она не удивляется: все выходцы из убежищ, человеческих или нет, мыслят одинаково.       И она знает, что он скажет сейчас.       – Ты мне поможешь?