Новая тень. В поисках света

Старая яблоня в центре сада, несмотря на годы, все еще приносила плоды — пусть и немногочисленные, да прежние — грушевые. Дерево это было одним из тех, что Лантир когда-то, давным-давно, взрастил здесь собственными руками. Время, не зная жалости, искривило его ветви, потемнела кора, и даже камни у подножия вросли в землю, оплетенные корнями. Силиврен стояла, обняв себя за плечи, и молча вглядывалась в дрожащие на ветру листья. Рядом, в той же тишине, задумчиво стоял Лантир. Но теперь между ними не веяло холодом, будто стужа долгой отчужденности и даже вражды наконец отступила. Лантир ясно понимал: она позвала его не только ради Леголаса. Были и другие причины. И он не гневался, не упрекал, напротив — принимал это с той кроткой покорностью, что свойственна тем, кто кается искренне. — Думаю, я понимаю, что ты хочешь узнать, — сказал он спустя какое-то время, не глядя прямо. — И если бы мог, рассказал бы больше. Но мне известно не все. Возможно, больше знала бы Неллас… — он помедлил. — Хотя нет. Вернее сказать, Нифредил. Он слишком уж рьяно опекает Мэрил. Порой — даже больше, чем следовало бы. — Что ты хочешь этим сказать? — нахмурилась Силиврен, но Лантир лишь бросил на нее взгляд — не резкий, но значительный, будто просил додумать самой. — Я напишу ему, — сказала она после короткой паузы. — Не стоит, — отозвался он, мягко, но уверенно. — Вряд ли он что-либо знал. Да и любое письмо во дворец ныне читается, даже если адресовано советнику. Владыка давно следит за всем слишком пристально. За пределами дворца у нас только Неллас… она вырастила девочку. Позволь, я сам напишу ей. Так будет лучше. — Спасибо, что помогаешь, — тихо сказала Силиврен. — Я еще не сделал ничего, чтобы действительно загладить вину, — он покачал головой. — Но если в моих силах что-то исправить — можешь полагаться на меня. Жаль лишь, многое уже вне моей власти. — Но ведь ты можешь рассказать все, что знаешь. Все, что видел сам. Это в твоей силе, — она попыталась улыбнуться, но тотчас уловила в его взгляде тень настороженности. — Я хочу знать, как она жила… как живет сейчас. Что окружает ее, что наполняет ее дни. Я хочу хоть немного восполнить разрыв, почувствовать связь. Хоть через твои слова. Я хочу знать, каким стал дворец… что там изменилось. И тогда недоверие в лице Лантира растаяло, словно лед под утренним солнцем. Он смотрел на нее с мягким, почти братским сочувствием — и начал рассказывать. Без утайки. Все, что знал. Все, что помнил. Все, чем мог поделиться. Она действительно имела право знать. О той, которую у нее отняли.

***

Один за другим сменялись сезоны — с тихим дыханием весенних туманов, с ржавым ветром осени, с белым безмолвием зимы. А принца будто подменили. Он словно отдал часть своей сущности тому тягостному времени. В его взгляде поселилась печаль и глубокая скорбь. Былые стремления — пылкие, дерзновенные — исчезли без следа. Легкость, с которой прежде он принимал вызов дороги, отвага авантюриста, срывающегося в путь при первом свисте ветра, растворились, будто никогда и не жили в нем. Силиврен часто наблюдала за ним украдкой, прячась за завесой молчания. Майэ замечала — он пишет стихи. Временами он уединялся в саду, где старые деревья склоняли свои ветви в немом участии, часами он сидел на резной скамье под звездами, чертя что-то пером на плотной бумаге, изредка поднимая серо-голубые глаза к небесам — будто выискивая в той безмерной пустоши ответ. Девушка искренне старалась быть ему другом, поддержкой в тишине, но он будто сам ставил преграду — ту самую длину вытянутой руки, что когда-то возвела между ними майэ. Теперь же, когда все будто поменялось местами, она начинала чувствовать, как остро ей недостает его близости — не той, что измеряется расстоянием, в конце концов они обитали под одной крышей, а той, что рождается в доверии, ибо принц держался отстраненно. Он много молчал, но не потому, что не хотел говорить. Просто слова приходили реже. Взгляд стал задумчивым, словно видел не настоящее, а что-то иное, далекое. Он был рядом, и все же его будто не хватало. Силиврен замечала все это — он сам стал другим. Иногда он пытался скрыть усталость — улыбкой или тихим словом, особенно рядом с ней, — но она видела: за этим стояла не усталость тела, а какая-то внутренняя отрешенность, словно он искал опору — и не находил. Слишком многое изменилось. Будто за последнее время что-то разладилось в их обоих. Не между ними, нет — в них самих. И пусть между ними все еще оставалось тепло, что-то в нем погасло — то, что раньше горело ровным светом. Силиврен старалась не тревожить Леголаса расспросами. Она лишь была рядом: говорила, когда чувствовала, что нужно; молчала, когда слова были бы лишними. Иногда он смотрел на нее с той прежней ясностью в глазах — и это согревало, как луч солнца среди пасмурного неба. Но в такие минуты Силиврен чувствовала и страх: а что, если все это — только отголосок прошлого? Они по-прежнему были вместе, и все же каждый день приносил ей ощущение, будто дорога, по которой они шли, разделяется. И один из путей вел туда, где Леголаса могло уже не быть рядом. Полнолуние лилось в окна ее покоев холодным серебром, растекаясь по полу лужами света и отгоняя сон. Бывали ночи, как эта, когда Силиврен не могла уснуть. Тогда она тихо покидала постель, бродила по коридорам старой усадьбы, прислушиваясь к дыханию ветра за окнами и шепоту ночи. Часто она выходила во двор, к звездам, в молчаливую беседу с небом, с ликом луны, с Тилионом в мольбах о совете. И ныне, казалось, путь был прежним. Однако ноги несли ее иным путем — туда, где мерцал слабый свет из-под двери покоев принца. Силиврен коротко постучала — трижды. Леголас не отозвался сразу, и майэ уже собиралась развернуться, чтобы уйти. — Войди, — послышался негромкий, но уверенный голос эллона. Девушка легко толкнула дверь, и та со слабым скрипом отворилась. В покоях царил полумрак. Леголас сидел на краю кровати, в руках он держал небольшой томик. Верхние перламутровые пуговицы его рубахи были небрежно расстегнуты, коричневые брюки подвернуты до колен, а ноги босые, словно он недавно переходил ручей. Покои были небольшими, гораздо скромнее, чем у Силиврен, и это соответствовало тому, что он ценил превыше всего. — Что-то случилось? — спросил принц, стараясь не выдавать усталости. — Я не могу уснуть, — хрипловато произнесла майэ, и странное чувство охватило ее — она невольно вздрогнула. Казалось, этот момент она уже когда-то проживала. Леголас хлопнул ладонью по постели рядом с собой, приглашая ее сесть. Несмотря на усталость, он был готов выслушать ее. Силиврен села и посмотрела на него — на четкий профиль, на лицо, которое мягко освещал отблеск одинокой свечи. Эллон опустил взгляд в томик в черной замше, лежащий на коленях. — Повесть о Берене и Лютиэн, — тихо молвил он, не глядя на девушку. — Она — бессмертная, он — смертен. Когда он ушел в мир теней, она вернула его, ценой собственного бессмертия… Такая может быть сила любви. — Не кори себя, Леголас, — майэ накрыла его руку своей ладонью, и он едва заметно вздрогнул. — Ты сделал все, что мог. Такое чувство не каждому открывается. — Ты полагаешь, я не знал его? — нахмурился он и взглянул на нее прямо. — Думаешь, я никогда не любил? — Такая любовь не исчезает, — прошептала она. — Она остается… в вечности. Леголас резко повернулся всем телом, и девушка от неожиданности отпрянула, чуть не соскользнув с края кровати. Он смотрел на нее пристально, как будто она сказала нечто глупое. — А она и не прошла, — отрезал он. И, с оттенком насмешки, добавил: — Глупая девчонка. Силиврен взглянула на него сердито. Он напоминал ей кое-кого, и это сходство нисколько не радовало. Захотелось выхватить книгу и стукнуть им по его златовласой макушке. Но она лишь фыркнула, отвернулась и скрестила руки на груди, уставившись на огонек свечи — в какой-то момент ей показалось, что он говорил вовсе не про Эарвен. Тишина затянулась. Казалось, каждый хотел что-то сказать, но не находил нужных слов. — Я хотела бы, чтобы все было как раньше, — первой нарушила молчание майэ. — Это как? — Так было до того, как с нами все это случилось. Все плохое. — Время не течет вспять. — Я знаю, — выдохнула девушка и взглянула ему в глаза. — Это просто мое желание, вероятно несбыточное. Леголас придвинулся ближе. Он убрал прядь темных волос с ее лба и заправил за ухо, затем позволил пальцам медленно скользнуть по коротким шелковистым локонам, едва касаясь их. Некоторое время он молча смотрел на ее остриженные волосы — как символ утраты, скорби. Затем обнял ее, осторожно обвив руками талию, и прижал к себе, уткнувшись носом в темную макушку. Девушка на миг застыла, но затем ответила, обняв его в ответ и прижавшись ухом к его груди. Сердце эллона билось ровно и спокойно, тогда как ее собственное сбилось с ритма, трепетало, будто птица в ловушке. Он, словно почувствовав это, медленно и успокаивающе погладил ее по спине, как будто хотел сказать: «Я рядом. Я помню. Я не ушел совсем». Подобной близости между ними не было уже сотню лет, и, казалось, пришло нечто, что было ближе, чем дружба, и чище, чем любовь, что-то, что возникает на самом краю тьмы — когда душа находит душу.

***

Силиврен проснулась на рассвете, все еще в объятиях Леголаса. Она не помнила, когда в последний раз спала так долго и спокойно. Сон был глубоким, как будто сам полумрак в этой комнате оберегал его. Леголас тоже спал, и хотя эльфы не нуждались в сне так, как кто либо, казалось, он давно не позволял себе такого покоя. Лицо его было мирным, без следа тревоги — и это, пожалуй, значило многое. За окном над черными горами начал пробиваться бледный свет. Силиврен, стараясь не потревожить сон эльфа, осторожно выбралась из-под покрывала и на цыпочках юркнула к двери. Она почти уже скрылась за порогом, когда услышала, как Леголас тихо усмехнулся, не открывая глаз. Он обнял подушку и повернулся на другой бок, позволяя себе остаться в этом утре чуть дольше. Спешно умывшись и сменив измятое платье, что поневоле сослужило и ночным одеянием, на удобный дорожный костюм, Силиврен поспешила в конюшни, когда солнечный диск лишь начал подниматься над черными пиками. Взяв лошадь, она направилась в Горгород. Там ее дожидался верный друг, дитя и сокровище — ее дракон. Спешившись у тайного входа в Ородруин — туда, куда немногие кони соглашались подойти, столь близко к подножью Роковой Горы, — Силиврен стремительно вошла внутрь, чеканя шаг по твердой, шершавой горной породе. Гостир встретил ее низким урчанием и тяжелым дыханием. Она стала навещать его реже, и теперь он явно выражал свое недовольство. Не злость — нет, не в его духе. Скорее… ревность. — Чего ты на самом деле хочешь, Nana? * — прогудел он, выпуская тонкие струйки дыма из ноздрей. — Ты знаешь, iôn nín, ** тебе нужно расти. — Голос ее был ровный, но теплый. — Тебе ведь только немного за сотню. Ты еще недостаточно зрелый телом, хотя твой дух говорит об обратном. Я хочу, чтобы ты был крепким. Все остальное — подождет. По драконьим меркам Гостир был юн. Настоящая сила приходила лишь к тем, кто прожил два с половиной, а то и три столетия. Он не дорос ни размерами, ни мощью, до старших собратьев, но ящер давно уже рвался в бой. — Я не об этом, — пробурчал он, выныривая из тени. Его нос оказался всего в нескольких дюймах от лица Силиврен. — Ты снова сблизилась с Леголасом. Я чувствую это. — Не переживай, Гостир, — с мягкой улыбкой ответила она и коснулась ладонью его морды. — Ты — часть меня. И никто этого не изменит. — Дело не в том, — ящер отпрянул и снова ушел в полумрак. — Просто… если ты позволишь чувствам взять верх, это может повлиять на все, что мы строили. Силиврен прошла немного вглубь зала, обошла неровную колонну из черного камня и опустилась на плоский выступ, скрестив ноги. Пламя факела отбрасывало на стену дрожащие тени, и она долго смотрела на их танец, прежде чем заговорить. — Я думала об этом. Снова и снова. — Она говорила спокойно, но глаза выдавали тревогу. — Он говорит о море. Постоянно. О кораблях. Я боюсь, что однажды он все же уйдет. А я… я не смогу удержать. Гостир слушал молча. Его янтарные глаза не отрывались от нее. — После смерти его супруги, — продолжала она, — в нем будто прорезалась тяга к горизонту. Как будто он ищет нечто, чего уже нет. Я не знаю, что он чувствует ко мне теперь. Он стал другим. — Ты запуталась, Nana, — Гостир подошел ближе, опустив голову почти к ее ногам. — Это два пути. Две дороги. Они не сходятся. Выбор все равно предстоит. Или одно, или другое. Он говорил спокойно, без нажима. В его голосе была забота, почти отеческая. Гостир всегда был рядом, и даже в юные годы удивлял зрелыми мыслями. — Я не уверена, что знаю, чего хочу, — прошептала Силиврен. — И не уверена больше в его чувствах. Или в своих. — Тогда спроси его. Узнай. А если не решишься — спроси себя. И будь честна. Иначе — не будет дороги дальше. Она подняла на него взгляд. Тот самый — прямой, чистый, будто желающий услышать только правду. — Ты думаешь… мы можем оставить все это? Все, что замышляли? — Если сердце велит. Да. Она не знала, показалось ли ей, или действительно уголок его морды дрогнул — почти как улыбка. Он встал, вытянул шею, тяжело вздохнул и двинулся прочь по длинному ходу. Было уже поздно. Гостир собирался на охоту. А ей предстоял путь обратно — в Итилиэн.

***

Майэ торопилась в купель в предвкушении такого долгожданного отдыха после многочасовой езды верхом. Помещение для купели располагалось в южной части усадьбы — невысокая пристройка с закругленными окнами и тяжелой дубовой дверью. Внутри пахло влажным камнем, старым деревом и отдушками — лавандой и чуть уловимым ароматом полыни. Больше всего Силиврен радовали бутоны чайной розы в самой купели на глади воды — ее аромат был особенно любим. Пол — из старого, но отполированного временем камня. В центре — большая каменная купель, глубокой чашей врытая в пол, где под камнем бился теплый источник — древний, как сами холмы. Говорили, что вода в нем согрета не огнем, а дыханием глубин. Вода в купели никогда не остывала: она сочилась из-под земли, горячая, как только что вскипевший родник, но мягкая, необжигающая — целебная, насыщенная древней силой. Сводчатый зал был выложен дубовыми брусками, потемневшими от времени. По углам — кованые светильники, черные от копоти, но все еще сияющие мягким янтарным светом. По вечерам теплый свет масляных ламп отражался в водной глади. В тени была лавка со стопками свежих белоснежных полотенец. Здесь было все, как любила Силиврен. Она спешно скинула свою одежду в углу и, постепенно привыкая к теплу воды, опустилась в чашу. Во дворце Лесного Короля она имела собственную купель, здесь же она была одна на небольшую усадьбу, и девушка велела слугам приготовить купель на этот вечер. Майэ погрузилась в воду по шею и, протяжно вздохнув, прикрыла глаза. Хотелось, чтобы этот миг оказался вечностью. Лепестки и бутоны чайной розы плотным ковром покрывали поверхность воды, отдавая в тепле нежнейшие ароматы эфирных масел. Силиврен поглубже набрала воздуха в грудь и погрузилась под воду. Совсем короткое время она пребывала в абсолютной тишине, которая даже немного давила на уши. Как вдруг она ощутила легкие колебания воды — здесь точно кто-то был. Майэ замерла, однако воздух в легких заканчивался, и она спешно вынырнула, жадно вдыхая его и с испугом уставившись на нарушителя ее спокойствия. Им оказался Леголас, который так же удивленно уставился на девушку. Эллон уже успел усесться в «ее» каменную чашу. — Что ты здесь… — Как ты тут оказался?! Они воскликнули одновременно, уставившись друг на друга в изумлении. — Я попросил слуг подготовить для меня купель, — оправдался Леголас, моргнув. — Забавно, я сделала то же самое. И, пожалуй, именно я имела на нее право, — с вызовом произнесла Силиврен. — Вот еще! — нахмурился принц. — С какой стати? — Ну, например… тебя не смутил запах? — А должен был? — Я предпочитаю розы, а тебе, если не ошибаюсь, нравится жасмин. — Действительно… — протянул Леголас, озадаченно. — Откуда ты это знаешь? — Я знаю больше, чем ты думаешь, — с легкой усмешкой заметила девушка. Принц скользнул взглядом по купели и остановился на Силиврен. Она, инстинктивно прикрыв руками грудь, пряталась за лепестками, будто они могли стать настоящей преградой. — В таком случае… мне следует немедленно удалиться, — пробормотал Леголас, поспешно отводя взгляд. Он уже начал подниматься, но остановился, заметив, что девушка закрыла ладонями глаза, устыдившись созерцания его обнаженного тела. — Постой, — окликнула она, — думаю, в этом нет ничего страшного. Купель, в конце концов, достаточно велика для двоих. — Ты… предлагаешь мне остаться? — медленно переспросил он, неуверенно опускаясь обратно в воду. — Ну да, — Силиврен пожала плечами и осторожно открыла глаза. Леголас сидел напротив, по плечи в воде, явно пытаясь сохранять достоинство. Она сдержанно хихикнула, осматривая зал — теплый янтарный свет ламп играл на поверхности воды, создавая почти сказочную и немного неоднозначную атмосферу. — Интересно, кто допустил такую путаницу? — с насмешкой произнесла она. — Мы с ними еще разберемся, — нахмурился Леголас. — О нет, только не это! — встрепенулась Силиврен. — Не стоит привлекать внимание… к этому. — Ты думаешь? — Безусловно, — кивнула девушка. — Люди склонны понимать все неправильно. — Это так важно? — задумчиво спросил принц. — Более чем, — уверенно ответила Силиврен, снова откидываясь к каменному борту и устремляя взгляд в потолок. — Пускай уж останется между нами. Девушка, опираясь затылком на округлый обод каменной чаши, изучала своды купели, позволяя телу раствориться в тепле воды. Ее голень невольно коснулась под водой ноги сидящего напротив принца — и он тут же слегка отпрянул. Она перевела взгляд на него, прищурившись. Нет, ей не показалось — Леголас действительно избегал любого прикосновения. — Это тебя настолько смутило? — с легким удивлением приподняла бровь девушка. — О чем ты? — невозмутимо переспросил Леголас. — Ты боишься коснуться меня? — спокойно, но с прямым прицелом спросила она, решив не обходить острых углов. — Нисколько, — коротко ответил принц. — Правда? — ее тон стал почти насмешливым. Силиврен медленно провела щиколоткой по его голени, на этот раз уже намеренно. И вновь — легкий, почти незаметный жест, но он снова отодвинулся. — Я так и думала, — проговорила она, удовлетворенно. — Что ты делаешь? — нахмурился Леголас, не повышая голоса. — Проверяю, — ответила она с ленивой задумчивостью. — Ты ведь действительно избегаешь меня. — Что за вздор? — раздраженно отозвался он. Она ничего не сказала, просто подвинулась ближе и села рядом. Теплая вода колыхнулась между ними. Леголас не двинулся, не отвел взгляд в сторону, не отпрянул, но и не проявил никакой явной реакции. Он изучал ее — бесстрастно, как будто пытался прочесть загадку. Силиврен посмотрела в его лицо, будто ища в нем хоть что-то — испуг, смущение, интерес. Но ничего не было. Ни страха, ни смущения, ни даже укоризны. Лишь спокойная, почти отстраненная сосредоточенность. — Ты боишься коснуться меня, — сказала она уже не как вопрос, а как заключение. — Это не так, — резко ответил принц. Под водой Силиврен решительно перехватила руку Леголаса и мягко, но намеренно опустила его ладонь себе на колено. Он не дернулся, не отвернулся — только смотрел на нее так, будто ждал следующего шага. Глаза его были спокойны, но в этой неподвижности читалась сдержанная воля — как перед бурей. Ее взгляд стал дерзким, почти вызывающим. В нем жило что-то дикое — смесь желания и упрямства, долгого голода и ярости от осознания того, сколько ей приходилось сдерживаться. Она медленно повела его ладонью вниз по внутренней стороне своего бедра, не отводя взгляда, будто испытывая — его или себя. Или обоих сразу. — Ты отдаешь себе отчет? — голос Леголаса был хриплым, но все еще ровным. Едва заметное напряжение в скулах — и все. Силиврен еле заметно усмехнулась — ни капли раскаяния. — Чего ты добиваешься? — спросил он. — Тебя, — без тени шутки произнесла она. Он не успел ничего сказать — она уже двигалась, уверенно, как будто каждая часть ее тела знала, что делать. Плавно пересекла короткое расстояние и села верхом, закинув бедро, как в танце, как в бою. Леголас резко поймал ее, пальцы вцепились в бедра — не чтобы притянуть, но чтобы остановить, удержать на грани от «запретного» соприкосновения. Он усадил ее повыше, на живот, как будто не позволяя случится непоправимому. Но Силиврен чувствовала — несмотря на железную сдержанность, тело эльфа выдало его нарастающее возбуждение. Силиврен обвила его шею, прижимаясь грудью — уже без попыток прикрыться. Впервые за все время их близости — физической или душевной — не осталось ничего, что можно было бы назвать «дружбой». Только глухое, пульсирующее желание. Леголас смотрел ей в лицо, и на миг в его взгляде отразилось то, чего не знала даже она — не похоть, не страсть, но тень страха. Он слишком хорошо знал, где эта черта и что будет, если он переступит. Страх не за себя — за нее. За то, кем они станут после. За то, что не смогут повернуть обратно. Руки скользнули вверх — от бедер к талии, от талии к лопаткам. Он медлил. Он боролся. Силиврен чувствовала, как в его прикосновениях все чаще сквозит не желание, а тревога. Они никогда не переступали. Никогда не позволяли себе быть тем, чем могли быть. Это всегда было дружбой — хрупкой, драгоценной. Но не сейчас. — Что, если я не смогу себя контролировать? — прошептал он, почти не дыша, слова дрогнули на губах. — Что, если не смогу остановиться? Между ними не было воздуха — только жар и напряжение. — Не останавливайся, — ответила она тихо, впуская эти слова ему в губы, как заклинание. Как вызов. Как признание. Леголас нахмурился — не от злости, но от сосредоточенности. Его взгляд стал острым, как лезвие. Он осторожно, но решительно отстранил девушку, освободил себя из ее объятий, отняв от ее запястий руки, будто сбрасывая с себя не только их, но и что-то большее — искушение, которое начинало захлестывать. — Нет, — только и сказал он, глухо, едва слышно. Эллон усадил Силиврен рядом, мягко, но не оставляя сомнений: он подводит черту. Глядя на нее с укором, в котором, как ей показалось, сквозила и боль, и раздражение, и горечь желания, он неспешно поднялся из воды. С каплями, что стекали с его тела, вода будто снимала с него остатки былой слабости. Он снова становился собой — сдержанным, холодным, благородным. Силиврен проводила его пылающим взглядом, почти жадным, созерцая без тени смущения, как капли воды струились вниз по его спине, по рельефному силуэту, по точеным, почти неприлично идеальным линиям тела, — но она уже знала, что это было не просто тело. Это была броня. Он взял полотенце с лавки, ловко обмотал его вокруг бедер и, не оборачиваясь, бросил через плечо: — Ты не в себе. С этими словами он направился к выходу — быстрым, решительным шагом, не давая ни себе, ни ей времени переосмыслить или пожалеть. Дверь за ним не хлопнула, но в ушах Силиврен раздалась как раскат. Она осталась одна. И в первое мгновение не знала — злиться или смеяться. Ее губы дрогнули в усмешке, и она хмыкнула, откидываясь на край купели: — Отличное представление, — прошептала она, не без иронии. И для себя, и для него. Хотя он уже не слышал. Это не было случайностью. Ни их встреча здесь. Ни «ошибка» слуг. Ни лепестки роз. Все было подстроено. Легко, изящно. Силиврен играла — чтобы узнать. Чтобы проверить. Чтобы расшатать стены, за которыми прятался Леголас. Действие для нее казалось куда более простой задачей, чем разговор по душам, которого она явно страшилась больше. Но она не могла предугадать все — он не поддался. Но и не остался равнодушным. И то, как быстро он ушел, говорило красноречивее любых слов: он не избегал ее, он опасался за себя. Гостир, конечно, не имел в виду такую тактику. Он бы возмутился, устыдился, может быть, запретил бы… Но Силиврен не просила у него разрешения. Она и сама не понимала, к чему именно стремится. Только чувствовала — то, что тлеет между ними, уже не назвать просто дружбой. Она давно это ощущала, но боялась себе признаться. Эта близость — почти случившаяся — открыла больше, чем могла бы беседа. Он все еще желал ее. Но теперь она понимала: это было взаимно. Но как долго они смогут продолжать прятаться за притворной дистанцией — уже было только вопросом времени. Леголас шел быстро, не оборачиваясь. Уверенно, будто знал, куда идет, — но на самом деле бежал. Бежал от себя. От того, что едва не дал сорваться. От того, что в глубине души хотел. «Что ты творишь, Силиврен?» — мелькнуло в мыслях. И тут же — «Что я сам творю?» Полотенце туго затянуто на бедрах. Сильнее, чем нужно. Как будто это могло сдержать то, что рвалось наружу. И это злило. Потому что он не имел права об этом думать. Силиврен была… чем? Подругой? Доверенным лицом? Пытливым искателем его слабости? Или… искушением, которое слишком хорошо знает, куда нажимать? Леголас замедлил шаг, проходя мимо колонны. Прислонился к прохладному камню лбом, глубоко вздохнул. Его плечи вздымались тяжело — как после долгого боя. «Почему ты играешь со мной?» — хотел бы он спросить ее. Но ведь и сам играл. Не отпускал, когда мог, когда должен был. Он позволил этому случиться. Почти. «Если бы я остался…» Слишком тонкая грань. Он знал, что перешел бы ее. Без вопросов. Без оглядки. Без сожалений. Именно поэтому ушел. Леголас распрямился, словно оттолкнув от себя мысль. Направился к покоям. «Ты не в себе» — сказал он ей. Но сейчас, в эти гулкие секунды наедине с собой, он знал правду: это он терял равновесие. И впервые за долгое время не был уверен, сможет ли снова обрести его.