Новая тень. В поисках света

В сотый год Четвертой Эпохи в сердца и думы многих пришли перемены. К одним — в обличье смирения и тихого принятия, к иным — в мраке тоски и безысходности, а к тем, в ком еще пылало пламя древней памяти, — в образе великого стремления: возжечь утраченное величие и вернуть славу дней былых. Силиврен жила отшельницей, в терпеливом ожидании исхода, ведомого лишь ей одной. Она хранила данное слово — и другим, и себе: исчезнуть без следа. От уныния же и одиночества спасал ее Гостир, в котором она узрела родственную душу. И, как того может желать лишь сам дракон, желала она существу, дорогому сердцу, обрести крепость духа и восстать над своим естеством. Но ни усилий майэ, ни прожитых драконом лет на земле оказалось недостаточно. Возраст Гостира приближался к восьмидесяти пяти — юн по меркам драконьим, почти детеныш в глазах древних. А сокровища, коими были завалены чертоги Ородруина, не могли по-настоящему согреть его чешуйчатое тело и сердце. Когда сила майэ возросла и обрела особую мощь — питомицу ненависти, злобы и боли, — а непрекращающиеся тренировки закалили волю и уверенность, Силиврен вложила свой огненный дар в недра древнего вулкана, пробудив Ородруин от столетнего сна. И снова извергся он, и пепельный столб вознесся к небесам, видимый за многие лиги. Кто-то счел то дурным предзнаменованием. Но для Силиврен и Гостира это было иным — знамением великого освобождения. Энергия, хлынувшая из недр, наполнила чешуйчатое тело ящера, а заброшенные кузни Ородруина стали ему новой колыбелью. И не ведал он более холода, и возрастал, и креп духом. Мысли о том, как существо, дорогое ее сердцу, растет и обретает силу, наполнили Силиврен отрадой, какой может познать лишь мать, взирающая на дитя. Так обрела она цель — ту единственную, что еще связывала ее с этим миром. И, быть может, ту последнюю радость, что осталась ей в жизни. День, как водилось в этих краях, был пасмурен и тянулся неспешно, в ленивом безмолвии степей. Силиврен, в обыденной суровости своих дней, упражнялась в бою на мечах — ныне не одна, но с учеником. Черноволосый, с темными глазами, мальчик происходил из народа истерлингов. И хотя ему едва исполнилось двенадцать, он уже уверенно держался, ловко отражая ее выпады. Однажды он последовал за ней в степи Нурнена, когда она охотилась. И столь велико было его упорство, самоуверенность — и, по правде, надоедливость, — что майэ, не без удивления, в конце концов согласилась обучать его. Силиврен и помыслить не могла, что безжизненная пустошь и вновь пробудившийся, дышащий пеплом Ородруин — источник страха для жителей Нурнена — способны привлечь незваных гостей. Но однажды они пришли. Нападение было внезапным: среди пепельной тишины их атаковала группа северных следопытов. Мальчишка, не дрогнув, встал перед наставницей, заслонив ее собой, и с не по возрасту гордой решимостью принял бой. Однако схватка была коротка: силы были неравны. Силиврен и ее юный ученик оказались плененными гондорцами. Один из воинов приставил меч к ее горлу, стянул с нее глубокий капюшон, желая узреть лицо узницы. Но майэ лишь рассмеялась — звонко, с нотками безумия, что вспыхнули в ее черных глазах. Для нее это была не катастрофа, а вступление — начало великой игры, в которой трагедия была не случайной гостьей, но частью замысла. Силиврен уже предвкушала грандиозное представление, что завершится огненной казнью — достойной финальной сценой этой драмы. — Силиврен?! — донесся взволнованный голос. — Неужели это ты?! Из-за плеч следопытов протиснулся тот, кого майэ менее всего ожидала увидеть. Она замерла, будто пепельный ветер Ородруина внезапно обжег ее душу. Перед ней стоял Леголас. Его лицо было бледным, как утренний туман над Андуином, но в глазах вспыхнула надежда, которую он столь долго не смел питать. Рядом с ним, стиснув тонкие пальцы на ремне через плечо, шагал Нифредил. Она молчала, но ее взгляд метался от одного брата к другому. — Отпустите ее! — повелел эльф, и гондорцы немедля подчинились. Силиврен поднялась с колен, с безразличием отряхнула одежду, точно это была сцена из дурно сыгранного представления. Она метнула гневный взгляд на воинов, все еще державших ее ученика, и, решительно шагнув к ним, вырвала мальчика из их рук, прижав его к себе — защитницей, матерью, хищницей. — Силиврен… — голос Леголаса стал тише, почти растроганным. — Я уже утратил надежду отыскать тебя. Он не решался приблизиться. Все в ее облике говорило ему: «ты опоздал». Но эллон все же стоял — гордо, упрямо, будто его корни были вбиты в землю. — И зачем же ты искал? — холодно спросила майэ, буравя его взглядом. Леголас молчал. Он чувствовал, что за ее словами стояло куда больше, чем упрек. Это был лед боли, смешанной с огнем обиды. За его спиной Нифредил, стоящий чуть в стороне, молча наблюдал. Его рука лежала на эфесе меча, но взгляд был вовсе не враждебен — скорее, исполнен готовности вмешаться, если потребуется. Принц перевел озадаченный взор на вулкан, что по-прежнему выпускал в небо столб густого, тяжелого дыма. Затем снова посмотрел на девушку, и вдруг серо-голубые глаза его засияли — светло, искренне, как в былые времена. — Так и знал, что ты к этому причастна, — с улыбкой кивнул он в сторону Ородруина. — Когда я увидел этот столб пепла, сердце мое не сжалось от страха — в нем вспыхнула надежда. — Зря ты нашел меня, — тихо, почти с усталостью, отозвалась майэ. — Можешь ли ты представить, как я рад?! — воскликнул он, как будто и впрямь не замечал холодной тени в ее голосе. — Теперь мы можем вернуться домой, — он сделал шаг вперед, и, заметив, как она чуть напряглась, поспешил добавить: — Я знаю, почему ты покинула Эмин Арнен. Но больше этого не повторится. Я даю тебе слово. Майэ лишь фыркнула и прищурилась, не удостоив предложение Леголаса ни согласием, ни упреком. Пререкаться она не стала, но ее внимательный взгляд переместился на Нифредила. Казалось, в этот миг именно он интересовал ее куда больше. — Нифредил, — кивнула она сдержанно, — ты тоже здесь? В ее темных глазах застыло немое «почему», которое она так и не решилась произнести вслух. Но советник прочел этот вопрос без труда. — Владыка отправил меня помочь Леголасу, когда появилась надежда, что ты наконец отыщешься, — ответил он мягко. — Он… долгие годы не… Эллон осекся: Силиврен поморщилась и резко замотала головой. Она не желала слышать о Короле. Ее любопытство было погребено под волной горечи и отвращения. — Как Мэрил? — коротко спросила она. — Уже совсем взрослая, — с нежной улыбкой ответил Нифредил. — Превратилась в прекрасную девушку и достойную принцессу Эрин Ласгален. Он заметил, как тень пробежала по лицу майэ — она хмурилась, и, несмотря на внешнюю сдержанность, внутри ее, казалось, бушевала буря. — Она писала тебе. Очень много писем. Но не получила ни единого ответа, — добавил эллон с легким осуждением. — Но я писала ей каждую неделю! — воскликнула Силиврен. — И тоже — безответно! — Силиврен… — вмешался Леголас, — давай вернемся домой, — голос его был тихим, почти умоляющим. — Я знаю, ты будешь сопротивляться… изо всех сил… однако… — он на миг замялся, и в его тоне дрогнула боль. — Эарвен умирает. Мне… очень плохо, Силиврен. Ее последняя воля — вернуть тебя. Любой ценой. — Хорошо, — спокойно сказала она. — Что? — принц выпрямился, пораженный ее молниеносным согласием, будто готовился к долгой борьбе, к ледяному отпору, а получил — краткое «да». — Ты хочешь, чтобы я вернулась в Эмин Арнен, и я согласилась, — пояснила майэ, закатив глаза. — Я просто… — он запнулся, — нет, я очень рад! — наконец просиял Леголас и перевел взгляд на мальчика: — А это?.. — неловко кивнул он в его сторону. — Ах, нет, — майэ замахала руками, отрицающе мотая головой. — Нет. — Я подумал… — Не сын. Мой ученик, — коротко сказала она. Она повернулась к мальчишке, потрепала его за густую черную шевелюру и впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему тепло. — Ты уже многому научился, — проговорила она, — но не прекращай тренироваться. Мне пора, а ты — ступай к матери. Она выудила из-за пояса мешочек, звякнувший монетами, и вложила его в ладонь мальчишки. — Все хорошо. Сейчас я уйду с эльфами, а ты продолжай искать то, что мы искали вместе. Когда от тебя придет весточка — получишь еще столько же. Она долго смотрела ему вслед, пока тот не скрылся в пыльном мареве пустоши. Затем ее взгляд лег на вершину Ородруина, окутанную зловещим дымом. Там оставался тот, кто стал ее утешением и ее величайшей тайной. Ее дитя. Ее сокровище. Ее дракон. Она покидала его не по воле — но по необходимости. Она вернется. Он поймет. Он дождется. — Можем ехать, — наконец произнесла майэ, обратившись к Леголасу. — Только… у меня нет лошади.

***

Лишенная эльфийской бесшумности, майэ ступала по пустому коридору, едва освещенному рассеянным светом утреннего солнца, что еще не поднялось над горизонтом, но уже окрасило небосвод горячими красками. Ее шаги отдавались глухим стуком, и она вслушивалась в каждый шорох, приспустив капюшон черного плаща. Девушка стремительно возвращалась в свои покои, по обыкновению стараясь остаться незамеченной. Она вновь навещала своего драгоценного Гостира — разлука с ним тяготила ее душу. Сердце беспокойно металось, будто встревоженная птица. — Ты снова бродишь по ночам одна, забыв о сне, — прозвучал за спиной голос, знакомый до дрожи, с нотками упрека и досады. Силиврен вздрогнула и замерла. — Я давно утратила сон, Леголас. С тех пор, как мою душу вырвали, — холодно отчеканила Майэ, не оборачиваясь. Молодой господин Итилиэна вздохнул. Очередная словесная схватка с непокорной девушкой не входила в его намерения. Напротив, он давно стремился восстановить мосты, что рухнули между ними. Однако Силиврен, хоть и вернулась, оставалась чужой, холодной, словно застывшая в ледяной скорлупе. Леголас бесшумно обошел ее, встретившись взглядом с колючими черными глазами — как у дикого лесного зверя. Он слабо улыбнулся уголками губ, стараясь изобразить заботу и дружелюбие, но дрогнувший подбородок и нахмуренные брови выдавали тревогу. — Не нужно, Леголас, — усталым голосом проговорила она. — Только не снова. — Силиврен, я волнуюсь за тебя, — возмутился он. — Это лишнее, — отрезала она. — Пойми, — выдохнул он, опуская ладони ей на плечи, — наш Владыка вверил тебя мне. Я, как и отец… — Не смей, Леголас! — резко перебила она, отступив и освободившись от его прикосновений, вскинув руку в запрещающем жесте. — Не смей, Леголас, — повторила уже тише, но куда более угрожающе. — Ты не Трандуил. И даже не пытайся быть на него похожим. Он замер. Разговор ускользал из-под контроля. Эллон выждал мгновение, чтобы не выпалить что-то опрометчивое. Он не хотел загнать их обоих в очередной тупик. — Да, я не Трандуил, — наконец сказал он. — Но одно я знаю точно: как и он… я тревожусь о тебе. Я хочу знать, что с тобой происходит. У меня есть право знать хоть малую часть твоей жизни. — Леголас… Леголас… — усмехнулась Силиврен. — Говори за себя, но не за других. Я хорошо уяснила, сколько значит тревога твоего отца, — последние слова она произнесла с презрением. — Эгоистичный самодур. Холодный камень. Ледяной король… — Силиврен!.. — Нет, Леголас, теперь я скажу, — не дала ему прервать гневную речь. — Ему было безразлично, что со мной станет. Иначе бы он не вырвал мою душу, не испепелил ее и не развеял по ветру над черными горами. Что до тебя… Я верю в твое беспокойство. Но ты не тем занят, мой друг. Тебе следовало бы быть рядом с нею — с твоей супругой, в эти, быть может, последние часы ее жизни, а не тревожиться о другой женщине. Ее слова ударили по нему, как пощечина. Лицо эллона исказилось. Свет в глазах померк, губы сжались в тонкую полоску. Ком подступил к горлу, и боль на мгновение парализовала его. Сколько бы он ни старался в последние дни — Майэ стала чужой. — За что ты так со мной? Разве я этого заслуживаю? — прошептал Леголас, покачав головой. — Я всегда был рядом. Всегда поддерживал тебя. Почему ты метаешь в меня эти клинки? Ты ненавидишь Владыку, но ранишь меня. Хотя сама говоришь, что я не он. Я не заслужил этого. Я… Он осекся. Его голос дрогнул. Эллон, подняв указательный палец, будто хотел добавить нечто важное… но передумал. Опустил руку и закончил на выдохе: — Я не заслужил этого. Господин Итилиэна бросил на майэ холодный взгляд, развернулся и пошел прочь, нарочно задев ее плечом. Девушка отпрянула, и, не оборачиваясь, он скрылся за поворотом. Силиврен осталась одна в залитом утренним светом коридоре. И только теперь пришло настоящее сожаление. Она вдруг остро ощутила, насколько была несправедлива. Леголас действительно не заслуживал этих слов, тяжелых, как камни. Зачем она вернулась? Чтобы сломать ему сердце? Ранить его душу? Или ее вело нечто куда бо́льшее? Возникло сильное желание догнать его, рассыпаться в извинениях. Но она не позволяла себе роскоши раскаяния. Подавив минутную слабость, Майэ резко повернулась и зашагала к себе, громко чеканя шаги. Теперь ей было уже безразлично, услышит ли ее кто-то.

***

Силиврен, словно тень без пристанища, бродила по усадьбе, что принадлежала Леголасу. Уютный дом, хоть и помеченный легким дыханием времени, не утратил своего прелестного лика. Ноги сами несли ее туда, где прежде она не бывала — в крыло, отданное супруге эллона, женщине, чье имя Силиврен произносила без охоты. Та, кого она не без основания считала причиной многих своих ран, теперь желала ее возвращения. Но не по ее зову пришла майэ. Ею двигали иные силы. Однако и этот зов — как слабый жар в остывшем пепелище — не был забыт. Дверь в покои леди Итилиэн была приоткрыта. Силиврен сделала шаг, но замерла в проеме. Леголас сидел у изножья постели, склонив голову. Золотые волосы струились по его плечам, затеняя лицо, в этом свете кажущееся почти детским. Его руки, такие живые, сжимали ладонь, что казалась уже принадлежит иному миру: сморщенную, сухую, выцветшую под тяжестью прожитых лет. Та, кто некогда звалась Эарвен, лежала безмолвно, и лишь редкое дыхание свидетельствовало о ее присутствии. Черты ее лица были едва узнаваемы, но в глубине померкших глаз еще тлел свет достоинства. Леголас знал, что Силиврен подошла, но не отвел от супруги глаз. Зато Эарвен заметила ее, и в ее взгляде промелькнула неожиданная теплая искра. У Силиврен кольнуло в груди — тяжесть сжала сердце, словно в нем отозвался давний зов. Ей захотелось стереть всю боль Леголаса, забрать ее, извиниться перед своим другом за слова, сказанные в гневе, и снова быть рядом. — Подойди, дитя, — проговорила Эарвен, голос ее был хрупким, словно сухой тростник. — Позволишь нам остаться наедине? — обратилась она к Леголасу. Он молча кивнул и, поднявшись, мягко пригладил одеяло. Проходя мимо Силиврен, задержал на ней взгляд — не укор, не просьба, но мольба о мире. Она ответила тихим кивком, и он ушел, прикрыв за собой дверь. — Подойди, — вновь сказала Эарвен. И хотя прежде они редко находили общий язык, голос ее звучал мирно. Майэ подошла, и женщина указала ей на место рядом. Силиврен опустилась на край постели, там, где только что сидел Леголас. — Время не пощадило меня, — проговорила Эарвен с тенью усмешки. — А ты, как и прежде, не подвластна ему. — Дар бессмертия может быть и проклятием, — ответила Силиврен. — Но все же — дар, — возразила та. — Лишь до той поры, пока не приходится прощаться с любимыми. — Ты это испытала? — Много раз. Мне более шести веков, — мягко сказала майэ. — Прости мне мою прямоту, — снова усмехнулась Эарвен. — Рядом с тобой я чувствую себя старухой… ты словно дитя в моих глазах. Но скажи — понимаешь ли, зачем я позвала тебя? — Отчасти. — Тогда позволь сперва попросить прощения. — Не стоит, — отмахнулась Силиврен. — Напротив, стоит. Я вынудила тебя уйти. И сожалею об этом. Не хотела уходить из жизни, не примирившись с той, кому причинила столько боли. — Я не злюсь, — тихо ответила майэ. — Я надеялась, что, исчезнув, ты освободишь его. Я ошибалась. Я разбила его сердце. Он всегда любил тебя. Я знала. — А я понимала твои чувства. — Но все же я была неправа. Я пыталась сохранить то, что не мне было дано. — Я сама приняла решение уйти, — сказала Силиврен. — Не ты меня изгнала. Я сделала это ради него. Как и ты, думала, что поступаю правильно. Надеялась, что он забудет меня. — Он не забывал ни на день, — покачала головой Эарвен. — Мы никогда не говорили об этом. Он был добр ко мне. Я жила хорошо. Я была благодарна ему за заботу. Но в сердце его оставалась пустота. И теперь, когда мое время приходит к концу, я прошу тебя — останься рядом с ним. Он будет нуждаться в друге. Для него я была лишь страницей, пусть и долгой, а он был для меня всем. — Твое значение в его жизни неоспоримо велико, — сказала Силиврен. — Ты — его супруга. Ты была смыслом его многих лет. Эарвен протянула к ней дрожащую руку. Силиврен взяла ее, и женщина, с усилием, сжала ее пальцы. — Прости… и пообещай… позаботься о нем… — Ты можешь быть спокойна, — майэ поправила подушку. — Я останусь его другом. И не держу на тебя зла. Каждый сражается за свое счастье. Ты боролась — и это достойно. Когда-то давно я свое не отстояла. — Лесной Король?.. — прошептала Эарвен. — Именно. Но что было — то прошло. Сейчас не о том речь. Тебе нужно отдохнуть, — Силиврен улыбнулась и сжала ее плечо. Эарвен кивнула и закрыла глаза. Следующим днем Эарвен мирно отошла. Леголас сидел рядом до самого конца, не выпуская ее руки. Он не плакал. Слезы не приходили — не оттого, что сердце его было камнем, но потому что боль была глубже их. Он сидел рядом, как много раз за долгие годы, сжимая тонкую, уже холодную руку, и ловил в памяти ее голос, ее смех, ее терпение. Все, что она давала, не прося взамен. Он был рядом, но теперь — уже поздно. Его душа металась, и то, что прежде казалось правильным, теперь виделось ошибкой. Он дал ей спокойную жизнь, но не дал тепла, о котором она, быть может, мечтала. Он был с ней, но никогда — в ней. Он не солгал ей, но и не раскрылся полностью. Он уважал ее — и за это презирал себя, ведь она заслуживала любви. Заслуживала ребенка, которого она так хотела, однако не получила желанное. Тишина в комнате звенела. И в этой тишине он, кажется, слышал, как ломается что-то внутри него. Он говорил ей прощальные слова — шепотом, не как у врат судеб, а как тому, кого любишь и боишься разбудить. Он благодарил, просил прощения, и знал, что она, даже уйдя, простила бы без слов. Он губами коснулся ее лба — едва, как касаются лепестка. — Navaer*, — выдохнул он, и в этом слове было все: прощание, раскаяние, благодарность и тень любви, которая, быть может, запоздала. Он встал не сразу. Просто сидел, пока свет не начал гаснуть в окне. Словно надеялся, что, если подождать еще немного, она откроет глаза. Но чудес не случилось. И потому он встал. Прямо, как воин. И тихо вышел — один. Погребение прошло так, как желала сама Эарвен — без пышности, в тишине холмов Эмин Арнен.

***

Теплый весенний день Силиврен провела в саду. Она сидела на резной лавке, откинувшись на спинку, прикрывая глаза от солнца и лениво наблюдая за пчелами, что роились у цветущей груши. Время шло неторопливо, и в этой тишине ей слышался даже шелест лепестков, уносившихся ветром. Все чаще она бросала взгляд сквозь арку — туда, где дорожка вела к конюшням: сегодня ожидался гость, которого она сама позвала. Письмо было коротким, но искренним — и она надеялась, что оно найдет отклик. И вот, наконец, на дороге показался всадник в простом сером плаще. Силиврен поднялась, шаг ее был легким и решительным. Она шла по выложенной брусчатке, и, когда всадник приблизился, он замедлил ход. Девушка перехватила узду, и он спешился, не говоря ни слова. Так Лантир, после долгих лет, снова ступил на земли Эмин Арнена — по ее зову. Конюхи подошли, чтобы забрать лошадь, а сам Лантир снял с седла небольшую поклажу и, повернувшись к майэ, лишь развел руками. — Приветствую тебя, — сказала она. — Я рада видеть тебя вновь. — Не ждал, что ты скажешь это, — признался он, качнув головой. — То, что было, осталось позади. Слишком много времени прошло. — Глупец забывает, разумный помнит, — тихо отозвался эльф. — А тот, кто носит обиду, словно камень за пазухой, — лишь утяжеляет свой путь, — добавила Силиврен. — Ты хотел бы знать, простила ли я? Вместо ответа она чуть кивнула в сторону дорожки, и они зашагали рядом, между цветущими клумбами. — Я приняла все, как оно есть, — заговорила девушка. — Бывают поступки, за которые платишь долго. Бывают решения, о которых жалеешь. Но они — часть дороги, которую мы проходим. Я не держу зла. Теперь важно, что будет дальше. — Для чего же я понадобился тебе? — Леголасу сейчас тяжело, ты ведь знаешь. Он потерял не просто спутницу, он утратил часть себя. Рядом с ним — пустота. Ты был его другом когда-то. Ему сейчас нужен кто-то, кто помнил его до этого горя. — Он не простит меня, — покачал головой Лантир. — Если я простила, то и он сможет. Доверься мне. — А ты? — взглянул на нее Лантир с легкой усмешкой. — Ты будто планируешь снова исчезнуть? — Кто знает, — пожала плечами Силиврен. — Пока я здесь. А ты бы, признаться, только обрадовался моему уходу, не так ли? — Не говори так, — нахмурился он. — Я тогда ошибся, это правда. Не хотел, чтобы все обернулось твоей разлукой с дочерью. Я не чудовище. — Значит, чудовищем оказался твой король? — усмехнулась она, но, заметив, как он вздрогнул от упоминания его правителя в таком недобром ключе, махнула рукой и мягко сменила тему: — Что же ты на самом деле хотел? — Я был уверен, что Владыка сам придет и заберет вас обеих, — потупился Лантир. — Это казалось неизбежным. — И мы с дочерью исчезли бы с глаз. Он не стал спорить. Лантир лишь виновато взглянул на девушку. Он был еще тем брюзгой и майэ никогда не жаловал, однако не способен был на злой умысел. — Пойдем, тебе, наверно, нужен отдых и еда, — сказала она с доброй улыбкой. — Поговорим на кухне. — А где Леголас? — В Минас Аноре. Но должен вернуться позже. Она не успела договорить — как из дверей особняка в сад вышел сам Леголас. Его шаг был быстрым, лицо — холодным. Взгляд он не отводил от гостя. Судя по всему, он был уже осведомлен о приезде Лантира — и едва ли воспринял это с охотой. — Леголас, позволь… — начала Силиврен, но он лишь махнул рукой, повелевая ей следовать за ним, и, не оборачиваясь, направился обратно в дом. — Я поговорю с ним, — прошептала она Лантиру. — Все будет хорошо. Она уверенно пошла следом, тогда как Лантир, будто невидимым ветром толкнутый, шагнул за ней, держась чуть позади. Он был выше, но сейчас — словно меньше ростом. И хотя в сердце его жила тревога, он знал: если прощение возможно, оно будет даровано здесь. Силиврен не сомневалась. Если даже она сумела отпустить прошлое — то Леголас, столь чище и светлее душой, сможет тем более.

***

В глубине эльфийского дворца, в покоях, вырезанных в теле горы, мерцал огонь. Чертог погрузился в полумрак: только камин и две свечи отбрасывали колеблющиеся тени на стены, вырезанные искусной рукой. Король стоял у огня, высок и недвижим, будто древнее изваяние, и взгляд его был устремлен в пляшущие языки пламени, словно в них он искал ответы, которых давно не мог найти. Он не сразу отозвался, когда советник вновь заговорил. — Повтори, — тихо произнес он, не отводя взгляда от огня. — Ородруин проснулся, — повторил Нифредил. — Его дыхание вновь тревожит землю. Трандуил закрыл глаза. Лицо его было усталым. — Она… это ее душа, — выдохнул он. — Огонь, что не знает покоя. Я совершил немало. И многое — напрасно. Если бы можно было… — он оборвал себя. — Но время не знает пути вспять. Наступила тишина, в которой потрескивал только огонь. Нифредил стоял прямо, не склоняя головы. — Простите мою откровенность, — сказал он, — но я не думаю, что вы сделали все, что могли. Наказание длилось слишком долго. И письма… те, что не дошли до адресата, — это ведь была ваша воля? Трандуил медленно повернул голову, взгляд его был спокойным, но бровь взлетела в удивлении. — Осуждение? В твоем голосе? Ты, Нифредил, мой советник, мой спутник в стольких делах, мой племянник — теперь стал на сторону Силиврен? — Я на стороне Мэрил. И разума, — твердо ответил эллон. Он поклонился — не униженно, но с достоинством — и вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась мягко, но отголосок этого жеста отозвался в сердце Короля. Он долго смотрел в пустоту, где только что стоял юноша. — Раньше он не дерзал так, — тихо произнес Трандуил, — и не поднимал глаза столь прямо… Он вновь повернулся к пламени. И вновь остался один со своей памятью.