Эликсир Забвения

Часть 3       Когда я уже взялся за ручку двери, он в один прыжок подскочил ко мне и схватил за плечи.       – Макс, я не хочу, – он говорил быстро и сбивчиво, куда-то в спину, захлопывая дверь у меня перед носом, – не хочу тебя потерять. Нас слишком многое связывает, чтобы растерять это вот так, из-за…       – Из-за чего, Шурф? – я обернулся, посмотрел на него – и вдруг почувствовал, как к горлу подступает противный комок: мне было так важно то, что между нами случилось, неужели для него это был просто дружеский перепих, так, мимолётность, удачное времяпрепровождение?       Грешные магистры, только не это, пусть это будет не так! Потому что это будет слишком, с таким лишком, которое просто похоронит меня под собой.       Я смотрел в его серые глаза и ждал ответа, ждал – и видел, как они темнеют, как чернеют пьянящим омутом, загораются огнём, желанием… и невольно отшатнулся.       – Из-за этого, – и он притиснул меня к двери своими железными руками.       Он смял меня так стремительно, что я вообще не понял, что произошло: меня словно обдало пламенем.       Он схватил меня за волосы, отчего я запрокинул голову, и целовал, врываясь языком мне в рот, жадно упивался мной. Я едва не задохнулся, мне попросту не хватало воздуха, голова кружилась, руки немели. Он прикусывал мне шею, прочерчивал языком отметины там, где колотился пульс, едва сдерживаясь, чтобы не прокусить мне горло – я знал, что этого ему и хочется сейчас.       Он рвал на мне лоохи и скабу, и они разлетались клочьями, оставляя на моём теле красные полоски и вмятины. Со звериным рыком он провёл ладонью мне по груди – совсем легко и невесомо, коснулся губами соска…       Я застонал, не в силах выдерживать эту невозможную ласку. Его язык дразнил меня, Шурф прикусывал мой правый соскок, а второй сжал пальцами – я и не знал, что это может быть так чувственно, на грани боли и удовольствия.       Ни слова не говоря, он сорвал с себя одежду. Кажется, меня била дрожь. Его тело, его прекрасное тело, стройное, тонкое, точёное – я хотел его, жаждал, я знал, что сейчас он тут, со мной, почти против своей воли, почти сдаётся мне.       У меня слабели колени, но он не давал мне упасть, распластав меня по двери, держа за запястья. Мой живот подрагивал, жадно впитывая его прикосновения. Шурф… Что он творил со мной – бездумно, жадно, выхватывая для себя эти мгновения, эти наполненные огнём секунды!       Я не мог больше терпеть – и сам дотронулся до своего члена.       – Нет, – прохрипел Шурф, и тут же опустился на колени, повернув меня к себе. Грешные магистры, что… Что он делает! Его губы сомкнулись на моём члене, мягко обхватив головку. Он придерживал меня, мои ноги дрожали. Он вобрал в себя член на всю длину, это было почти нестерпимо. Он двигался мягко и ритмично, убыстряясь, а я стонал и просил пощады.       – Ш-шурф, я…       Не давая мне кончить, он ощутимо сжал мой член и тут же встал, снова развернув меня лицом к этой проклятой двери. Я упёрся в неё руками, лбом…       Он продолжал ласкать меня рукой, очень медленно и мягко, совершенно сводя этим с ума – я хотел быстрее.       Он же… Он же возьмёт меня сейчас – вот так, стоя у двери, просто трахнет меня тут!       – Нет! – я попытался вырваться.       – Даже не думай, – он завёл мою руку за спину, да так, что мне стало больно. Я снова попытался вырваться – уже по-настоящему.       – Шурф? – я не узнавал его.       – Я хочу тебя, Макс, хочу, так давно, так… И я получу тебя! – он завёл мне за спину вторую руку и перехватил оба запястья пальцами одной руки.       Я снова попробовал вырваться. С тем же успехом можно было пытаться порвать стальные цепи.       – Ты же хочешь, – шептал он мне на ухо, – хочешь, ты дрожишь и ждёшь. Тело не обманывает, Макс. Твой член колом стоит.       – Но, Шурф, не так же?       – Отчего нет? Какая разница, где и как? – его голос перестал быть его голосом – и я понял, что, кажется, разбудил в нём Рыбника.       Он облизал пальцы и провёл по моей промежности.       Я невольно застонал, стараясь сцепить зубы и не показывать, как я на самом деле хочу этих прикосновений, этих его невозможных рук.       Я дёрнулся снова, и он тряхнул меня, сильнее прижав к двери – совершенно бесцеремонно.       – Мне больно, Шурф, – сказал я.       – И хорошо, – ответил он, – мне тоже больно, мой Вершитель, мне тоже… Ты даже не представляешь, насколько!       Он поднёс пальцы к моим губам, я мгновенно приоткрыл рот, не думая, что я делаю и зачем, и тут же внутренне возмутился – да что ж такое!       – Молодец, – похвалил он, когда я стал медленно целовать его дивные руки, ласкать их языком так, словно это был его красивый гладкий член.       Мне казалось, что мы с ним в каком-то отдельном нереальном Мире или Пространстве, где всё позволено и ни за что не придётся расплачиваться.       Его руки. Запах его рук, рельеф подушечек его пальцев – я не забуду их никогда.       Я начал непроизвольно двигаться в такт этим его невозможным пальцам – и так же, почти безотчетно, немного выгнулся. Я старался не стонать, но не получалось – его руки были такими чувственными, а движения – такими правильными, он знал меня, знал меня всего. Он понимал меня, чутко улавливал все мои желания. Он оставил мой рот и влажными пальцами коснулся ануса, медленно войдя сразу двумя.       Я не выдержал. Мне было больно, мне было сладко, мне было жарко и горько, и я хотел его, я хотел ещё, несмотря на... нет – именно потому, что было так больно, и ярко.       Сейчас я чувствовал себя живым. Живым и настоящим, таким, каким не был ни с кем и никогда, поддаваясь всему, что он делал со мной, доверяя, не смотря ни на что, оставаясь собой – рядом с ним.       – Ч-чёрт, Шурф, – хрипел я, слабея, задыхаясь, дрожа всем телом, умоляя, – возьми меня… Возьми меня уже!       Мои заведённые за спину, заломанные руки – он отпустил одну, я тут же упёрся ею в дверь, и не думая вырываться, а вторая, та, что была ещё за спиной – я почувствовал, как он мягко облизывает мне ладонь, запястье, ритмично касается языком тугого пульса, и одновременно входит в меня плавными толчками.       Я стиснул зубы, я старался расслабиться, впустить его в себя, но всё равно чувствовал, что сжимаюсь. Он замедлился, и боль перестала быть такой тянущей. Он наклонился ко мне:       – Кричи, Макс, – шепнул он мне на ухо, – кричи.       – Нет…       – Так легче, – его горячечный шёпот долетал до меня сквозь жаркий гул его дыхания и стук моего сердца.       – Нет, – я помотал головой, упираясь мокрым лбом в эту чёртову дверь.       – Да,– шепнул он и тут же прокусил мне запястье, одновременно входя в меня резко и глубоко.       – А-а-а! – это было выше меня, сильнее меня.       – А-а-а! – он кричал вместе со мной, двигаясь во мне, приникая к моей надкусанной вене, сцеловывая мою кровь, смакуя, упиваясь мной, поддерживая меня, поглаживая мне живот ладонью, от которой расходились тёплыми волнами круги, почти незаметные, заглушающие боль.       – Ещё, Шурф! – я кричал, я стонал, выгибался под ним и умолял его. – Ещё, пожалуйста!       Мне хотелось раствориться, хотелось, чтобы он забрал меня всего, присвоил, высушил, сжёг, не оставляя ничего – даже пепла, даже воспоминания.       И он двигался во мне, срываясь на сумасшедший ритм. И боль отступала, уступая место жгучему удовольствию, странному и доселе неизвестному мне ощущению – запретному, сладкому, невозможному, ощущению, что я – его, равно как и он – мой. Мы были – охотник и добыча одновременно. Ведь он на самом деле не сделал ничего, чего бы я не хотел. Он знал меня, знал все мои самые тайные уголки души.       Время остановилось, замерло в изумлении, когда он, когда я, когда мы… Он медленно ласкал меня спереди, одновременно врываясь сзади совершенно бешеным, безумным ритмом, этот контраст был мучителен и прекрасен, моё тело горело, моё тело перестало принадлежать мне, как и его тело – ему. Теперь мы были единым горячечным комком живой плоти, и в какой-то миг я не увидел, а почувствовал, как наши с ним магии сливаются в одну – и как этот серебристый звенящий поток летит куда-то вверх, к небу и солнцу.       Я кричал, кончая, вторя его крику, чувствуя его горячую жизнь, бьющуюся внутри меня – и знал, что ему так же сказочно хорошо, как мне сейчас, так же волшебно и прекрасно, так же обессилено и невозможно.       Если бы он не удерживал меня, прижимая всем телом к полированной поверхности двери, то я бы точно рухнул – способность держаться вертикально покинула меня окончательно. Он держал меня собой – разгорячённый, жаркий. Я затылком и шеей ощущал его горячее неровное дыхание, когда он аккуратно вышел из моего тела, целуя в висок, в плечи, в лопатки...       - Ш-ш-урф… – я попытался что-то сказать. Сейчас, после того, как всё это случилось, на меня вдруг накатил чудовищный стыд.       Я чувствовал себя какой-то медузой, желе, совершенно обессилевшим, ослабевшим, не способным даже нормально стоять на ногах.       Он ничего не ответил, а просто подхватил меня на руки – я даже не успел возразить. Вот ещё, таскать меня – что я, обморочная барышня, в самом деле!? Но он не обратил никакого внимания на мои возмущённые вздохи, и мы переместились в спальню. Он положил меня на кровать, лёг рядом, обнял – так тепло, так уютно... Мне вдруг совсем расхотелось что-то выяснять и спрашивать, и я обмяк в его руках. Я чувствовал, что именно сейчас – всё так, как нужно. Так, как и должно быть в этом мире. Меня утягивало в сон.       Я поцеловал его руки, обнимающие меня, а он в ответ легко-легко коснулся губами моей макушки.       – Спи, – сказал он шёпотом.       – Ты останешься? – спросил я, понимая, что совсем не хочу просыпаться один.       – Да, – просто ответил он, – спи.       Впервые за долгое-долгое время я проснулся не один. В какой-то степени это было ещё более интимно, чем то, что этому пробуждению предшествовало.       Я повернулся к Шурфу – и встретился с ним взглядом. Его серые глаза улыбались. Я понял, что, скорее всего, он давно уже проснулся и просто лежал рядом со мной, созерцая и посмеиваясь над тем, как я сплю: ну да, свернувшийся клубком, всклоченный, с помятой щекой сэр Макс… Я потянулся и сел. Мне было неловко, и я совершенно не знал, как себя вести.       – Я… Я могу достать нам завтрак, – пробормотал я, пытаясь за деловитостью скрыть смущение.       – Было бы здорово, – ответил Шурф и тоже сел.       О чёрт! Я поморщился и залился краской: лежать всё-таки было несколько безболезненнее, чем сидеть. Ну ладно, чай, не рассыплюсь.       Шурф положил мне руку пониже спины, и боль прошла. Я открыл было рот, чтобы поблагодарить, но он меня опередил:       – Можно мне чай? Пожалуйста.       Я выудил из Щели между Мирами его любимый чай с бергамотом, а для себя – несколько чашек кофе, понимая, что одной точно не обойдусь. И, предельно сосредоточившись, добыл точную копию бабушкиного пирога с яблоками и брусникой.       Это было так просто, так невероятно – и в то же время так естественно и правильно: мы сидели и завтракали прямо в постели, Шурф просыпал крошки на простыню, совершенно не обращая на это внимания, я пил кофе и курил.       И понимал, что нам всё равно придётся поговорить.       Рано или поздно, так или иначе.       Понимал это и Шурф.       – Прости, Макс, – он аккуратно отставил в сторону чашку.       – Шурф, – начал я, преодолевая дикое смущение: как только я вспоминал вчерашние события, меня тут же окатывало жгучей волной стыда, и неловкости, и жара… И желания. Вся эта гремучая смесь чувств бродила во мне, не находя выхода.       – Хельна, – начал он.       Имя его жены, произнесённое так просто и буднично, враз вернуло меня с небес на землю.       – Ты любишь её? – я спросил напрямую.       – Люблю.       Я открыл рот, закрыл… Что уж тут скажешь. Что вообще можно на это сказать?       – Макс, это совсем иное. Я не знаю, как тебе объяснить, – его голос был шелестяще-тихий, едва слышный.       –Да уж объясни как-нибудь, – во мне клокотал гнев.       – Я люблю её, она носит моего ребёнка, мы с ней давно вместе. Когда-то она спасла меня, согласившись связать свою судьбу с таким человеком, как я. Нам есть что с ней разделить. Но, Макс, мои чувства к тебе, – я видел, как едва заметно дрожит его рука, сжимающая ручку чашки, – это что-то головокружительное, что-то, о чём я никогда и помыслить не смел. Что-то, что сильнее меня. Я хотел этого так давно, так жадно. С той самой минуты, когда увидел тебя – такого несуразного, растерянного, ничего не понимающего в этом мире. Конечно, у меня не было иллюзий насчёт того, откуда ты взялся: какие уж там Пустые Земли! Ты казался мне тогда очень сильным – и одновременно удивительно трогательным, весёлым и смелым, сумбурным, ярким… Лихим ветром, как называл тебя Джуффин. Да именно таким ты и был. Ты ворвался в мою жизнь, поставив всё с ног на голову и совершенно перекроив мою судьбу.       И сейчас, когда это случилось, я боюсь потерять тебя. Несмотря на всё произошедшее между нами, несмотря на то, что мы не можем быть вместе, для меня по-прежнему ценна наша дружба. Это едва ли не самое ценное, что есть у меня.       Ты – тот человек, без которого мне совершенно не хочется обходиться. Хотя, конечно, я знаю, что могу. Как и ты – можешь. Каждый из нас может обойтись без кого и чего угодно. Но я пойму и приму, если ты больше не захочешь иметь со мной ничего общего.       – Что это было тогда, Шурф? – я изо всех сил старался не расплакаться. И у меня это даже получалось. «Не хочу потерять твою дружбу» – и "Мы не можем быть вместе"?       Я тоже не хотел терять его дружбу, но… Я стиснул челюсти. Но ничего другого не оставалось. Он любит свою Хельну. Он мне сказал об этом прямо и честно. В любовниках ходить я не собираюсь, да и для Шурфа это будет неприемлемо.       Тогда что? Остаётся только дружить. Самозабвенно, до стиснутых челюстей, до белёсых звёздочек перед глазами. Дружить – и попытаться вернуть то тепло, которое было между нами, и которое на самом деле никуда не ушло.       – Прости меня, Макс, прости. Я не должен был… Если бы ты… – я не мог видеть, как он постоянно извиняется.       – И если бы я не дал тебе повод, – догадался я, – то ничего бы и не было?       – Как, Макс? Почему? Ведь никогда раньше…       – Я не знаю, Шурф.       Как ему объяснить? Как объяснить это себе самому? Ведь я действительно не знал. Почему он? Почему сейчас?       – Макс…       Не знаю, что именно он хотел сказать, но я жестом остановил его:       – Давай закончим это, Шурф. Просто закончим.       Я сам не верил в то, что говорю.       Как мне жить теперь? Как мне от этого отказаться? И Шурф – я видел, как он тонет в чувстве вины, как он корит себя за случившееся, как бичует себя за всё то чудесное и невозможное, что было между нами, как не верит в то, что мы друг друга не потеряем.       – Шурф, – я говорил, но не слышал своих слов, – мы… Мы справимся, слышишь? Мы останемся тем, кем были. Близкими друзьями. Всё пройдёт и перемелется. Всё простится и забудется.       Я не хочу тебя потерять.       – Прости. Я люблю тебя, Макс, люблю, но… я не могу, – он сцепил пальцы в замок ,и я увидел, как они побелели.       – Я знаю. Всё будет хорошо. Верь мне, – я сам искренне пытался в это верить. – Вершитель я или кто! И я не держу на тебя зла, Шурф. Я всё понимаю.       Я встал. Он тоже поднялся.       – Я никогда не напомню тебе об этом, – сказал я.       – Я тоже.       Я сделал шаг ему навстречу и обнял, прощаясь. Прощая.       Медленно отстранился – и шагнул к себе, в Мохнатый Дом.       А сейчас, спустя пару дюжин дней, я сидел в траве, прислонившись к гладкому древесному стволу недалеко от Явного входа в Иафах.       «Леди Сотофа, можно, я к вам зайду в гости сейчас?» – послал я Зов самой могущественной ведьме Соединённого Королевства.       «Что, припекло, мальчик?»       «Угу», – просто ответил я.       «Заходи, конечно».       Я встал, отряхнулся, попытался придать физиономии не совсем уж удручённый вид – и шагнул в беседку к леди Сотофе Ханнемер.       Она оглядела меня с ног до головы и покачала головой:       - Да уж… Ну что с тобой будешь делать, пойдём-ка, сэр Макс, пить камру.       Мы уселись в плетёные кресла, она заботливо подливала ароматного напитка в чашку, подталкивала ко мне кусочек дивного пирога, приготовленного её «девочками» по старинным рецептам, хранящимся в Ордене Семилистника, но у меня совершенно не было аппетита.       – Расскажешь?       – А надо? – откровенно говоря, пересказывать эту историю у меня желания не возникало.       – Нет, конечно, – ответила она почти испуганно, – я и так всё знаю. Но готова выслушать.       – Тогда я не стану.       И тут же понял, как мне хочется рассказать обо всём, что мучило и грызло меня всё это время: о том, как я не мог уснуть, как ворочался часами в постели, как скучал по Шурфу – руками, губами, всем телом…       О том, как я вспоминал и радостное, и грустное, что роднило нас с ним. Вспоминал поездку в Кеттари, где он был смешным Гламой, а я – его нелепой жёнушкой, бледной копией обворожительной Мерлин Монро. Я хотел рассказать ей про свои бесконечные ночи – длинные, мучительные, в которых минуты тянулись невообразимо долго, и не было никакого намёка на облегчение.       О том, как я кусал губы до крови, потому что нестерпимо хотел коснуться ими его губ, кончиков его пальцев, его упрямого подбородка, его чёрных волос, его ресниц, его тёмной души.       О том, как я не мог забыть – никак, хотя искренне старался – его запах, его прикосновения, и как он припечатал меня к этой дурацкой двери, его жаркий шёпот, который я продолжал слышать, стоило мне только закрыть глаза, его объятия, в которых я засыпал.       Я хотел рассказать о том, как я забивал свои дни до предела, ввязывался во все дела, даже в те, которые не относились к нашему ведомству, чем приводил в немалое изумление Трикки Лая – нынешнего главу полиции.       Я делал всё, чтобы хоть как-то отвлечься и увлечься, даже занимался дыхательной гимнастикой – с завидной регулярностью, но стоило мне закрыть глаза и погрузиться в лёгкую полудрему, как я словно бы наяву снова и снова переживал то, что было между нами. А потом выпадал из этого забытья в реальность – настоящую, холодную, окружающую меня девственно-чистой пустотой, немыслимой стерильностью безмолвия.       Я мог бы рассказать ей о том, как складывался пополам от боли после того, как желал ему хорошего утра или доброй ночи, потому что мы с ним продолжали общаться – пусть немного скованно, натянуто, но я знал, что это пройдёт. Знал это и он.       Это было нечто, в кои-то веки неподвластное мне, от чего я терял разум, от чего моё тело ныло и бунтовало, от чего я становился одним сплошным оголённым нервом.       И я так больше не мог.       Время, говорил я себе, на всё нужно время, но прошло – сколько? – три, четыре, пять дюжин дней? Нет, кажется, больше – семь. И эта боль не заканчивалась, не ослабевала. Она просто жила во мне, со мной. Сны, в которых мы с ним бродили по Шамхуму, сменялись холодной мозаичной реальностью Ехо.       – Да, Макс, крепко тебя припекло, – сказала леди Сотофа. Конечно, глупо было надеяться, что она ничего не поймёт. Да я, в общем, от неё и не собирался скрываться.       – Есть у меня одна вещь, которая точно сможет тебе помочь. Погоди, я сейчас, – и она скрылась за увитыми странными синими растениями стенками беседки.       Я облегчённо вздохнул. Надо было раньше к ней прийти. Что я за дурак-то, а!       – Не надо было, Макс, – ответила леди Сотофа на мои невысказанные мысли, бесшумно появляясь в беседке, – ты справлялся сам, пока мог. Это правильный подход.       И протянула мне прозрачную склянку с мутной зеленоватой жидкостью.       – Что это? – осторожно спросил я, памятуя о том, что зелья этого мира действуют на меня не всегда благоприятно, вот хоть супчик Отдохновения вспомнить – до сих пор наизнанку выворачивает. Хотя от Коббиного пойла, которым он меня потчевал, превращая из взрослого мужика в подростка, мне как раз ничего и не было, ну, кроме действия самого снадобья.       – Не бойся, Макс, хуже, чем сейчас, тебе не будет, – леди Сотофа, разумеется, правильно истолковала мои опасения, – это особая версия Эликсира Забвения. Не такое уж редкое средство в столице. Как ты сам до него не додумался?       Я опешил. Точно, я что-то такое слышал, но…       – Леди Сотофа, погодите, я же ничего не путаю? Если я приму этот эликсир, то просто забуду Шурфа, да? Но… Нет, я так не хочу, не могу, – мысль о том, что я смогу забыть его, не укладывалась у меня в голове, да и как ей было уложиться? Этого я решительно не хотел. Чтобы всё исчезло? Все эти годы, которые мы так или иначе провели вместе, как мы прикрывали друг друга, сколько каждый из нас друг для друга сделал – это всё было настолько ценно и важно, что я решительно не хотел забывать.       – Погоди, Макс, не тараторь, разве бы я стала тебе предлагать такое? – Сотофа недовольно поджала губы. – Это совсем другое средство. Ну, скажем, не кардинально другое – я же сказала, что это особая версия. Ты забудешь только определённый отрезок времени, тот, который ты выберешь для себя. Ты сможешь стереть из памяти некоторые события, происходившие с тобой и с этим человеком, только в определённый отрезок ВАШЕГО С НИМ времени. Все остальные события того периода ты будешь отлично помнить. Просто исчезнет некая часть вашей совместности. Ты понял?       – Да, – коротко ответил я. Чего уж тут не понять.       – Макс, – с нажимом сказала леди Сотофа, – ты забудешь всё, что связывало вас в этот период. Всё, что с вами случилось. И плохое, и хорошее. Эти события просто сотрутся у тебя из памяти,как и не было ничего. Все чувства и мысли, связанные с ним, тоже исчезнут.       Понимаешь?       Вот теперь я, кажется, понял по-настоящему. Всё развеется, как дым. Ничего не будет. Ни его огненных рук, ни моего ответного жара. Я забуду эту сладость и боль, это томление, это счастье разделять, отдавать и принимать. Не будет этой пронзительной любви, моих горячечных и больных воспоминаний, не будет трепета и восторга. Я забуду. Я забуду всё.       – Но я ведь не буду больше так тосковать? – спросил я с надеждой.       – Нет, не будешь. Ты забудешь ВСЁ. Только подумай хорошенько, Макс – хочешь ты этого или нет.       – Да. Я подумаю. Спасибо вам, – ответил я и поднялся.       – Глупые мальчишки, – она легонько стукнула меня по макушке, – натворят дел, потом вот расхлёбывают…       И обняла меня тепло и сердечно.       – Всё будет хорошо, Макс, ты справишься, – сказал она напоследок. И от её слов действительно стало легче.       Я сидел на крыше Мохнатого Дома, смотрел на свой любимый город – город из моих давних снов, так неожиданно ставший реальностью. И вертел в руках небольшую склянку прозрачного стекла с мутной зелёной жидкостью. Если я представлю сейчас момент, с которого и по который хочу забыть всё, что было между мной и Шурфом, а потом выпью это странное зелье, то всё исчезнет.       Я вертел и вертел в руке эту нелепую склянку и не знал, чего я хочу больше – забыть всё или оставить в памяти.       Не знал… и медлил.