Пока жива надежда

Мерлин никогда не любил такие ночи, как эта — черное небо окутывало пеленой мерцающие звезды, прятало за тучи луну, что лишь изредка прорывала темное марево серебряным светом; лесные деревья почти полностью прятались под ночным мраком, а расплывчатые очертания листьев тихо шелестели в такт прохладному ветру. Волшебник бросил на кучу собранные сухие ветки, устало садясь рядом на холодную землю. Губы по привычке шептали заклинание, и хворост весело трещал под золотым огнем. Огонь освещал все вокруг яркими язычками пламени, когда Мерлин устало смотрел на свои дрожащие, расцарапанные руки. Грубый труд позволял волшебнику немного отвлекаться от своей опустошенности, и в привычку постепенно входило правило — как можно меньше магии. Юноша осознавал, что он пытается уйти от самого себя, осознавал кипящей в себе мощью и силой, чувствовал душащей его тоской, но одна мысль — маленькая, затаившаяся в самых глубинах подсознания, все перечеркивала. Мысль эта созревала долго, постепенно отравляя душу, лезла в рассудок одной-единственной фразой — магия не смогла спасти Артура Пендрагона от гибели. И все предназначение своей природной силы блекло, серело в глазах волшебника, и он злился, давил в себе энергию с необычайным упорством и печалью. Вот и сейчас Мерлин наблюдал за игрой пламени, и пламя это казалось неживым и неестественным; и ему хотелось потушить костер, растоптать ногами пепел и сидеть в устрашающей темноте леса, добывая огонь из двух камней; смотреть на танцующие, едва заметные искры. Порой ночью он слышал тихий отзвук, что доносился откуда-то изнутри, отзвук этот превращался в едва слышное «Эмрис», манил за собой ровным светом, но Мерлин лишь крепче закрывал глаза, пытаясь снова провалиться в сон. Но чаще всего волшебник мучился от ночных кошмаров, что вгрызались в его сознание устрашающей пустотой. Ему снился Камелот, Гаюс, по которому Мерлин скучал, а еще Артур. В добром расположении духа, дышащий жизнью и энергией, Артур седлал лошадь, либо сражался на мечах; затем он погибал, а в непроглядной темноте светились умирающие глаза, что постепенно угасали. Юноша наивно полагал, что за четыре года безграничная скорбь утихнет в его сердце. Но с каждым днем он лишь наполнялся отчаянием и одиночеством, глотал скупые горькие слезы, бесцельно бродил по лесу, кое-как добывая себе еду. Костер догорал в последних, угасающих языках огня. Мерлину на миг думалось, что черные обугленные поленья так сильно похожи на его судьбу.

***

Лошади резво скакали по молодой, только появившейся весенней траве. В глубине леса пели птицы, кричали животные; Артур и рыцари Камелота были настроены на отличную охоту. Арбалет был натянут и в хорошем состоянии, между рыцарями велась оживленная беседа. Король оглянулся назад, заметив, что Мерлин отставал. Тот плелся сзади, везя некоторые принадлежности, и охота не вызывала у слуги никакого восторга. — Мерлин, шевелись! — крикнул ему Артур, чуть приостанавливая свою лошадь, которая внезапно стала на дыбы. Из колючих кустов вовсю кинулись разбойники. Их было десятеро: мускулистые, пылающие азартом и яростью, вооружены мечами. Они плевались противным смехом, окружали рыцарей, смеялись с короля. — Они не в своем уме, — крикнул Гвейн, направляя лошадь в гущу событий, — напасть на короля! Артур уже дрался. Арбалет был выбит каким-то особо резвым разбойником, послышался лязг металла: король доставал меч из ножен. Ему достался высокий, с нездоровой желтизной лица противник, который самоотверженно махал своим оружием. Артур ловко отбивал атаки, прокалывая противника насквозь. Резко обернулся: меч другого противника в дюйме пронесся над его головой, который грозил нанести серьезное ранение, если бы напавший, словно по волшебству, внезапно не свалился из лошади. Король сощурился: где носится Мерлин? Как тут его лошадь, казалось, сошла с ума: она галопом поскакала с места событий. В лицо Артура бил колючий кустарник, царапали лицо ветки; он был ловким наездником с самого детства, но животное его не слушало. Артур не знал поляну, на которой он очутился. Везде росли дикие растения, обклеенные мхом, вдали бежал тонкий ручей, из влажной земли пробивалась молодая трава. Из кустов послышались звуки, и король мгновенно схватился за меч. — Кто здесь? Появившийся старец лишь едва кивнул головой. Черный капюшон скрывал очертания его лица, худощавые руки тонули в широких рукавах. Артур нахмурился: ему казалось, что этот странник явно владел магией. — Кто ты? — отчетливо повторил Артур, вытягивая меч. — В твоем голосе я слышу металл, юный Пендрагон. Зло есть большой порок. Убери меч. Старец говорил, и каждое слово отдавалось слышным эхом, врезалось в память Артура. — Это не дает мне объяснения, кто ты. И покуда я не узнаю этого, то не уберу оружие. — Я — твое спасение, — прошептал путник, медленно снимая капюшон, — и я обязан излечить душу юного Эмриса. Артур растеряно оглянулся по сторонам: старик исчез, оставляя за собой едва видимый серебристый туман. Вскоре и он растаял в вечернем воздухе. Наутро Пендрагон отправился на север, надеясь найти несколько знакомых тропинок. Он рассчитывал на рыцарей и Мерлина, но к сердцу подкрадывались сомнения. Найдут ли они его? Лошадь скакала спокойной рысью, деревья сменялись зеленым калейдоскопом. Артур не понимал, чьи это земли: свою территорию он знал хорошо, эта же местность по-прежнему оставалась незнакома. Солнце уже было в зените, когда Артур забрел в гущу смутно знакомого ему леса. Спустя час он наткнулся на след от костра, явно горевшего этой ночью, и мысль о том, что здесь люди, ободрила его. Он отпустил лошадь подкормиться, оглядываясь по сторонам. И все же, когда Артур заметил человека, что-то подсказало ему спрятаться за деревом. Идущий человек явно чувствовал себя здесь хозяином — этот факт выдавала твердая и уверенная походка. Он бросил на землю хворост, устало потирая руки, извлек из мешочка обед. Артур напряг зрение, и сердце застучало по ребрам: он бы узнал его в любом виде. Пендрагону хотелось вырваться из укрытия, разобраться, расспросить Мерлина, но какая-то неведомая сила заставляла его стоять у дерева. И первое, что остановило короля — у Мерлина была отчетливо видная небритость. Как он мог отрастить щетину за одни сутки? Второе — его слуга явно был здесь хозяином. И, пожалуй, третье — даже с такого расстояния Артуру были видны его глаза: наполнены глубочайшей печалью. — Артур, прости меня. Я правда пытался тебя уберечь. Что он несет? Артур хотел выйти из укрытия, понимая, что он рассекречен, но Мерлин говорил куда-то в пустоту, делая глубокие вдохи. У него даже голос поменялся! Хриплый, натяжной, как будто Мерлину составляло немало сил выговорить пару фраз. Наконец, королевское терпение сорвалось: ему очень хотелось разобраться в ситуации. Каждый его уверенный шаг отдавался испугом в глазах Мерлина. Он махал руками, пытаясь прогнать виденье, которые мучили его больше кошмаров, жмурился, кидался от костра к своему обеду. Артура обескураживало поведение своего слуги. Возможно, Мерлин был и не самым умным во дворце, но наклонностей сумасшедшего раньше у него точно не замечалось… — Мерлин, потрудись объяснить мне… Мерлин снова крепко зажмурил глаза, кажется, боясь их раскрывать. Затем он медленно протянул дрожащую руку навстречу, та уткнулась в твердые доспехи. Рука дернулась. — Мер-лин! — Артуру это порядком надоело. — Ты болен? — А-а-артур? — едва прошептал Мерлин, судорожно напрягая связки. На глазах появилась слезинка. Крупная, блестящая, она проделала себе дорожку по искривленному от боли лицу, оседая соленой росой на губах. За ней последовали другие. — Кто же еще? Ты точно болен, Мерлин. Э-э-э, я тоже рад тебя видеть, — Артур подозвал к себе лошадь, собираясь ее оседлать. — Когда прибудем в Камелот, отправишься к брадобрею. Где ты таскался и что с твоим лицом?