Расплата

Завулон сидит напротив и щурится на слишком яркое освещение. Глаза у него сегодня странные. Антон отпивает вино из своего бокала, совсем не чувствуя вкуса, и смотрит на его пальцы. Завулон сжимает вилку так, будто она стеклянная, ну или изо льда, и в любой момент может разлететься на осколки. Ресторан, мебель, меню, вся обстановка — все, как и последние три месяца, такие же, без малейших изменений. На Завулоне серая рубашка, верхняя пуговица расстегнута, узел галстука расслаблен. Антон давно привык к этому, изучил до мельчайших деталей. Порою ему даже кажется, что это скучно. Неправильно, но скучно. В глазах Завулона горькая ирония и зашкаливающая, свойственная только ему, самоуверенность. Он отпускает шуточки, ненавязчиво зубоскалит и, как обычно, царапает его своими перстнями, вцепившись в кисть и не позволяя отдернуть руку, а Антон этого словно бы не замечает. Очень терпеливо не замечает. Роль у него такая, и приходится подчиняться. Три месяца назад Надя очень серьезно проштрафилась, Дневной Дозор тут же пригрозил подать протест в Инквизицию, и, пытаясь замять дело, Гесер пообещал Завулону все, что тому захочется. Завулон обратился за платой к поручителю несовершеннолетней Светлой волшебницы, то есть к Антону. Потребовал, казалось бы, сущую безделицу: ужинать с ним в людном месте, поддерживать беседу и развлекать. Время каждодневных встреч и всякие мелочи были строго оговорены в контракте, и любое нарушение свело бы договоренность к нулю. Антон подчинился, осознавая, что расплывчатые формулировки давали Завулону карт-бланш практически на все, на что хватило бы его фантазии. Но все три месяца Завулон вел себя сдержанно, почти идеально, и Антону периодически приходилось одергивать себя, напоминать, что не все так безобидно, как кажется, и расслабляться не стоит. Сегодня был последний вечер договоренности. Антона перед этим сутки лихорадило, он ждал какого-то подвоха, провокации, того, что вынудит его и дальше соблюдать это дурацкое соглашение, а может, и еще чего похуже. Но Завулон сейчас такой, как всегда, будто и забыл, что это их последняя встреча. Или уверен, что она продолжится вечность. Антону странно, некомфортно и одновременно сладостно-жарко от понимания, что Завулону хочется большего. Ему точно не хватает только лишь прикосновений к его пальцам, он часто мысленно раздевает его, и это нетрудно понять, когда заинтересованные взгляды почти осязаемы, и их ловишь у себя на груди, на колене, на ремне брюк и ниже. И Антон не понимает, отчего Завулон никогда не заходит дальше, хотя мог бы, ни один из пунктов контракта не запрещает этого. Однажды, когда Завулон внезапно потащил его в приватную кабинку ресторана, Антон уже решил, что все, тот не выдержал; но нет, они всего лишь обсудили пару секретов дозорных будней, и Завулон ограничился более длительным контактом пальцев с его кожей да позволил себе склониться к уху и отпустить двусмысленную шутку. Антон смеялся. В тот вечер он смеялся много, в отличие от прочих встреч, но больше нервно, чем искренне, и Завулон не мог этого не чувствовать. И вот сейчас они опять друг напротив друга, только взгляд у Завулона странный. Об него можно обжечься, в него можно провалиться, как в бездонный колодец. В нем жутко, но одновременно не хочется вырываться и бежать. Антон впервые жалеет, что не предпринял чего-то раньше. Вчера. Или пару вечеров назад. Заставить Завулона сорваться, наверно, несложно, было бы желание. Может, Завулон ждет именно этого? Чтобы Антону захотелось самому? *** Три месяца безумной, немыслимой пытки. Так трудно представлять, проигрывать в мозгу одуряюще желанные, возбуждающие сцены, но при том не сметь настаивать. И пару раз создавалось впечатление, что Антон жаждет так же сильно, как и он сам, и если принудить, то не откажется. Но затем все возвращалось на круги своя: пустая отстраненность и чувство долга. Сколько раз Завулон представлял, какова на вкус его кожа, как Антон может стонать, если довести его до предела, лаская, грубо вторгаясь, сжимая его член в пальцах и не давая кончить. Раз сорок, наверно, заводила мысль, что никто не запретит, не помешает сорвать с него одежду и взять прямо здесь, на столе, при свидетелях. И после, скорее всего, Антон решит его убить, хотя вряд ли справится. Но попробует же. И придется его покалечить, хотя не хочется. Хочется как раз таки обратного: вести языком по следам от веревок, которые наколдовать нетрудно, посасывать пальцы и ловить кожей то, как Антон вздрагивает от грубого, глубокого проникновения. Сцеловывать его протесты и проклятия и не давать дышать и думать. Брать, брать, брать и доводить до экстаза. Похоже, что это полное сумасшествие: представлять такое и возбуждаться в его присутствии, слизывать капли вина с края бокала в тот момент, когда он глотает, и верить, будто это его сперма, и что все у них по взаимному влечению, и не будет ни конца ни края… Но это никогда не случится, и как же больно, страшно осознавать свой проигрыш. Ты проигрываешь сейчас только потому, что когда-то ошибся, избавился от груза, совершив, как казалось, выгодный размен фигур. И проблема не в том, что тебя прокляла одна безмозглая Светлая девчонка — женская жалость, она, как известно, своеобразна и нелогична. Проблема в сидящем напротив. Если бы Антон тогда, пятнадцать лет назад, не хотел, чтобы проклятие Назаровой сработало, то не вплел бы подсознательно в него свою силу. А теперь… теперь ему не хватает ума понять это. Он не сумел понять за три месяца, что снять проклятие — минутное дело. Нехитрое вмешательство, хватило бы лишь тени желания, и Завулон для этого давно раскрылся, сбросил щиты. Всего один ментальный контакт — глаза в глаза и подсознательное стремление. Но Городецкий пассивно сидит напротив, чуть улыбается и ждет, ждет, ждет. Ждет того, на что давно согласен, но чего Завулон не может сделать. Не может, даже решив вывернуться наизнанку и разнеся магией все вокруг в радиусе сотни километров. — Антон, — неохотно произносит Завулон, — ты выполнил все пункты контракта с доскональной точностью. Время вышло. И я должен признать, что ты… свободен от обязательств. Я говорю это, потому что связан договором. Антон облегченно вздыхает и поднимается со своего стула. Затем уходит, даже не обернувшись. А тонкая нить проклятия так и не рвется…