36

      Что-то заставляет Женю проснуться. Как будто щёлкнуло по носу, или что-то приснилось, но тут же отступило. Он не то, чтобы хочет проснуться, но уже не сможет уснуть и поспать ещё час. Щупает под одеялом. Ну конечно, чему тут удивляться? У него стоит и ещё как. Он запускает руку под ночные брюки и обхватывает член, ни о чём особенно не думая. Пока ему не нужно что-то себе представлять, чтобы получать удовольствие, просто звук собственного дыханья, ощущение собственной кожи под собственной тёплой рукой. Ничего необычного, хотя он и не делал этого, кажется, тысячу лет. Там снаружи всегда находились парни, которые делали ему хорошо, а потом исчезали. Были и люди, с которыми он пытался выстроить отношения, но ничего не получалось, потому что и к сексу, и к людям, и к отношениям с ними он не проявлял такого интереса, чтобы захватывало дух. Никогда не было такого, чтобы он погружался во что-то с головой. Всё делалось отстранённо, с позиции наблюдателя, так сказать, его жизнь была стадом овец, а он в нём пастухом и главной его задачей было не дать этим овцам разбежаться и не дать волкам их сожрать. Ну и всё. Задача простая и ясная, ты не должен любить каждую из этих овец, не должен слишком переживать, если одну всё-же потеряешь, не слишком то радуешься, если потерянная овца возвращается.       Он ничего не представляет, перед глазами пустота и темнота. Ничего не происходит, ничего не меняется. Его рука на его члене, стабильные движения. Вверх, вниз. Вверх, вниз. Вверх, рука замирает на головке. В этот момент в сознании вспыхивает как молния краткий миг, воспоминание о губах на его члене, о макушке под его пальцами, о бесконечной воде, падающей с неба, и пальцах внутри. Совсем на секундочку он как будто вернулся на мгновение в тот вечер и тело пронзило насквозь от члена до центра мозга. "Дождь!" Кожа покрывается пламенем, он тщетно пытается прогнать его образ, но тот атакует сознание подобно рыжим муравьям. Муравьи эти наползают на него и разрывают, как если бы он весь был облит сиропом. Ерунда. Всё это разыгравшееся воображение и член, который стоит сейчас, как камень. Он сейчас возбудится на всё, что угодно, потому что его давно никто не трогал. Он проводит языком по нижней губе и вспоминает одного из своих парней. Того, которому звонит чаще всех. Тот, который не может кончить, если не доставит удовольствие партнёру. Он в какой-то степени ему даже нравится, конечно же, только внешне. Этот парень хорош в постели, ему, Жене, очень полезно завести такого, чтобы трахал его, когда нужно и после исчезал. Женя воскрешает в памяти его руки на своей груди и тут же как будто срабатывает блокировка. Он аж вздрагивает. Так неожиданно, как кувалдой по голове. В мыслях тот парень, его руки, тёмный полумрак комнаты, а затем как будто щелчок. Он не хочет этого. Не хочет продолжения. Эти руки не должны к нему прикасаться. Даже передохнуть не удаётся, так быстро он опадает прямо у Жени в руке. А Дождь снова тонкой струйкой течёт ему в ухо, словами: "Я найду тебя даже в преисподней" и "Даже Вселенная не сможет нас разлучить", вспоминает: "ты принадлежишь мне", вспоминает, как эти же самые губы силой высасывали из него сперму, как эти губы шептали о том, что он не даст Жене умереть. И его руки. Те, что связали его, те руки, что его едва не задушили, те руки, которые после не имели тепла, руки, отнявшие у него палец, сжимающиеся на его горле руки, и те руки, что исследовали его тело с такой настойчивостью, с какой безумный гений создаёт оружие массового поражения. Это не любовь. Даже не ненависть. Это страшное чувство пугающей силы, которое находится по ту сторону реальности, нечто совершенно иное, какой-то новый ужасный вирус.       С ним всё стало слишком реальным. Раньше он не задумывался о жизни, о материи, о реальности. Плыл по ней, как бревно по реке, ведомый течением туда, куда следует, и не задерживаясь по пути. Принимая свою жизнь, как должное, и игнорируя её потуги что-либо в нём изменить. Уверенно шагал и с этим миром у него было внегласное соглашение о том, что они не будут лезть друг другу в души. Будут существовать и не будут мешать существовать другому. Все, даже самые яркие впечатления не задевали его настолько, чтобы думать о них слишком долго. Он хорошо учился, побеждал на олимпиадах, радовал родителей, те щедро одаривали его любовью. Это не сильно его волновало. В 16 он обнаружил, что гей. Первый анальный оргазм был приятен, но не настолько, чтобы помнить имя этого парня. Отец избил его, когда узнал, это было больно и обидно. Но не настолько, чтобы он разочаровался в отце. Он поступил в университет и стал жить один. Родители гордились и простили его. Даже это не слишком его обрадовало. Тупой его младший братец вмешался в его жизнь и стал регулярно терроризировать. Это было страшно, все эти пьяные крики в три часа ночи, кулаки, неизвестные личности у дверей его дома. Это был ужас, но не такой, чтобы вогнать его в депрессию. Ничто и никогда не могло его изменить, но сейчас... Сейчас жизнь обретает краски. Пугающие резкие цвета, острые углы. Каждая эмоция, пережитая им, даёт гаммы совершенно невероятных чувств. Здесь, в этой бесконечной темноте, пустоте перед глазами и в долгих часах одиночества, он вдруг начал каким-то отвратительным образом ценить даже страшные события. Он очнулся, по настоящему протрезвел и пусть слепой, но он всё теперь видит. Как в то мгновение, когда утопающий выныривает из воды и делает шумный глоток воздуха, в это мгновение кажущегося самым сладким и чудесным воздухом на свете. Всё, что происходит с ним сейчас, всё, что он чувствует, всё изменилось. Даже вкус пищи стал каким-то особенно отчётливым.       Ненависть к Дождю и к этому месту стала абсолютной. Самой настоящей. А потом раскалилась настолько, что перешла на другой уровень. Это ненависть по ту сторону ненависти. С каждым словом, каждым шагом над головой, каждый вдохом Дождя эта ненависть усиливалась, распалялась, выдавая вдруг совершенно новые грани. Сначала едва различимые, но всё больше проступающие, как стигматы, новые грани этой его ненависти. Грани какой-то болезненной одержимости. Слепым желанием слышать каждый этот ужасный вдох, каждый шаг над головой, испытывать каждую мучительную эмоцию от прикосновния этих пальцев, чувствовать каждую клеточку прижимающейся к нему ненавистной кожи. Он должен знать своего противника. Знать его всего, полностью, абсолютно и без остатка. Узнать все его чувства, услышать все звуки, что он издаёт, все крошечные клетки его тела впитать в себя. Вдохнуть каждый его выдох, выпить каждую каплю слюны с его языка, поглотить с пищей каждую отмершую клетку его кожи, чтобы самому измениться. Самому стать немножечко им. Чтобы это чудовище всегда было рядом. Чудовище всегда было связано с ним. Чтобы он всегда знал, где это чудовище сейчас и откуда готовится нанести удар. На самом деле Женя почти верит, что это всё не случайность. Это не дежавю, а словно врождённое знание, информация, вшитая под кожу. Его разум и тело подчиняются вне зависимости от логики, от его желания. Он хочет сопротивляться, так сильно желает прогнать его от себя, но не может. И, уже почти плача, он снова и снова мысленно прокручивает его ласки, крутит назад и снова запускает на огромном проэкторе у себя в сознании призрачный и безликий образ этого страшного человека. Они связаны и будут связаны даже на том свете. Он как будто и сам знает это, словно уже тысячу раз прожил эту жизнь и теперь, в тысяча первый, он наконец чувствует. По настоящему чувствует кожей, как его ненависть проступает через поры, подобно яду, скапливается в бисеринки, мешается с его потом, испаряется, впитывается в окружающую реальность. Здесь, в его особенной реальности эту ядовитую горечь с его кожи в бесконечной темноте слизывает горячий язык того человека, что уже тысячу раз похищал его, уже тысячу раз говорил об их связи, тысячу раз душил и тысячу раз брал его под дождём на траве. Слизывает, собирает губами, изредка чуть сжимая кожу зубами, стирает руками, впитывает каждую каплю через кончики пальцев, вдыхает через ноздри и через его, Жени, руки, получает отраву в самое сердце. И принимает её. Злость, выкормленную и взрощенную чтобы его уничтожить он бережно принимает и сцеловывает с его тела, как насекомое, жадно собирающее пыльцу.

***

      В тот день он понял, что Дождь действительно чудовище. Самое настоящее ужасное чудовище.       Он просыпается в своей кровати и не может ничего понять. Ему кажется, что в глаза бьёт свет, но откуда бы ему взяться, этому свету? Женя поднимает руку, чтобы коснуться головы и первое, что пугает его едва ли не до вопля - на нём нет маски. Он поднимает и вторую руку, в судорожных попытках её найти, щупает всю свою голову, ощупывает волосы и глаза, но маски нет. Нет её и на подушке. Слепо шаря руками по кровати, он никак не может привыкнуть к бесконечному отвратительно яркому свету, бьющему в глаза. И в этих поисках он понимает, что это не его кровать. Не тот матрас и подушка, на которых он засыпал. - Дождь? - В тревоге зовёт он. Чтобы Дождь пришёл и рассказал в чём дело. Женя ощупывает ноги и руки, но на нём нет цепей. - Дождь! - Зовёт он ещё громче, но шагов не слышит. Вообще ничего не слышит. Не слышит пульса этого человека через стены, не слышит присутствия его души и ужасная догадка вышибает из него холодный пот, но он только содрогается. Какая же это глупость. Куда от него денется Дождь? Наверное, просто ушёл по делам.       Тогда Женя поднимается с кровати и шагает в сторону своего туалета, но пол под ногами тёплый и не шероховатый. Это не бетон. Куда подевался бетон? И туалета нет. Женя щурится и обследует всё пространство подвала, в котором в его памяти должен находиться туалет, но туалета нет. И самое страшное, что стен тоже. Его снова прошибает, как будто он выброшенный с судна на съеденье акулам. Он вообще не понимает в какой реальности находится. Когда же это случилось? Когда его подвал вдруг стал таким огромным? Откуда здесь свет? Почему кровать не его, почему его бетонный пол теперь гладкий и тёплый? Женя всё пытается смотреть, но всё как в тумане, различается только свет и какие-то слабые искажения, вроде силуэтов. Может, всё это вообще сон? Слепо блуждающие по воздуху руки натыкаются на что-то мягкое. Он ощупывает предмет и его пугает очередная догадка. Это цветок в вазе. Когда-то давно он принёс в свой дом вазу и поставил туда искусственный цветок, чтобы тот украшал его холостяцкую берлогу, но откуда здесь взяться этому цветку с вазой? Это точно та ваза, он чувствует вылепленного на этой вазе жирного, как свинья, херувимчика с идиотской улыбкой на оплывшей морде. - Дождь! - Снова зовёт он, уже не надеясь на какие-то объяснения и на то, что он сейчас придёт. Вернётся через пару часов, его нужно подождать.       Но через секунду до него доходит. Реальность отступает перед новым миром, который через глаза, с которых медленно спадает пелена, вступает в пространство его мозга. Глаза словно были обмотаны пищевой плёнкой, но кропотливо, слой за слоем, некто стащил её с глаз и теперь Женя видит всё. Свою квартирку в жилом районе. Его кровать, двуспальная и староватая, но вполне уютная. Рядом с ней тумбочка с его очками и книгой. Напротив шкаф с одеждой, подле него мелкий журнальный столик с этой вазой и цветком. В левой части диванчик и перед ним небольшая бельевая тумба, на которой стоит телевизор. Обычно на этом диванчике кверху брюхом храпит младший брат, а в центре комнаты окно без штор, так как Лёша сжёг их однажды пьяный.       Женя смотрит на этот пейзаж, смотрит на окно, на цветок под рукой, на пол под ногами и реальность захватывает его, как ужасная человеческая мышеловка. Он дома. Дождь вернул его домой. Женя, едва не теряя сознание, опускается на пол. Тупо уставился в коричневый линолеум и по мозгам поехал гружёный вагон. Дождь вернул его домой. Больше нет подвала, цепи и его, Дождя, теперь тоже нет. Этот человек с тем страшным голосом исчез из его жизни. Женя даже не знает кто он и как его зовут, не знает ни имени ни лица, не знает даже где он живёт, он не знает ничего о том человеке, кроме того, что он его ночной кошмар. Его чудовище. Его драгоценная ненависть.       Женя чуть откидывает голову и из горла вырывается утробный рокот, непонятный звук, нечто странное, как будто кто-то вспорол ему брюхо. За этим странным звуком он исторгает воздух из своих лёгких, но он выходить не хочет, словно ветер, завывающий в скалах, продирается наружу с воплем. Он сжимает что-то ослабевшей рукой, глаза снова застилает пелена, а в груди как будто взорвалась бомба с ржавыми гвоздями. Тёплая пелена на глазах скапливается и обрушивается вниз, горячим потоком, мешаясь со звуками истерики, выходящей из его горла, из центра его тела, из самого его сердца. Он бросил его. Он вырезал человека из его тела и выбросил оболочку на сушу, умирать, задыхаться от выхлопов этой реальности, бросил его за борт. Дождь раздавил его, выпотрошил, а теперь вернул туда, где взял, не предупредив, не сказав ни слова на прощание. Эта истерика выходит даже за рамки обычного плача, он не осознаёт, что плачет, он только пытается не задохнуться, не умереть от давящей боли в груди, от страшного, страшного осознания, которое теперь он прогоняет от себя, чтобы не стало ещё больнее. Он хочет забыть, на несколько секунд забыть, что дома, он хочет оттянуть момент, когда окончательно всё осознает. Он поднимает руки и крепко зажимает ладонями глаза и, продолжая выть, как подстреленная дичь, он представляет маску на своих глазах. Представляет, что просто сидит на полу гостинной в доме Дождя, что он сейчас скрипнет дверью и вернётся. Швырнёт ключи в вазу и расскажет о том, как прошёл его день. А потом включит Жене телевизор и пойдёт готовить обед. Сейчас Женя закроет глаза ещё крепче и даже учует запах готовящейся еды, услышит, как Дождь что-то пробует, а потом почувствует его, Дождя, ужасные тёплые руки. Его дыханье. Его голос рядом со своим ухом. Сейчас он вернётся. Сейчас он вернётся.       Женя перестаёт плакать только когда вся жидкость выходит из организма, впитываясь в его домашнюю пижаму. В ту, которую он сложил на кровати, приготовил для себя, чтобы надеть после этой пьянки со студентами и лечь спать. Он глубоко и хрипло дышит, теперь тупо глядя на кровать, и всё прогоняет от себя назойливую мысль "Может, это всё и был сон?" На дрожащих ногах он поднимается и принимается по всей квартире, в каждом углу искать записку, письмо, всё, что угодно, хоть клочок бумаги, который подтвердил бы, что Дождь существует, что не приснился ему. Он перерывает всё, вещи валяются на полу ковром, на кухне разбитая чашка, в ванной все тюбики валяются в раковине, всё поставлено с ног на голову в судорожных и отчаянных попытках найти хоть волос, хоть отпечаток пальца, но когда сил больше не остаётся он снова обрушивается снова на пол, привалившись спиной к стене и снова плачет. И сквозь беззвучные рыдания поднимает правую руку. Всё ещё четыре пальца. От безымянного только фаланга. Вот оно подтверждение. Немое доказательство того, что всё это ему не приснилось. Прижимая сжатый кулак к груди, он снова зажмуривается от подступивших слёз. Съёживается, скручивается, старается сжаться, чтобы стать как можно меньше, чтобы защититься от этого мира, так неожиданно вырвавшего его из его подвала обратно сюда, в эту страшную и холодную Вселенную, лишённую подвала, лишённую запаха воды, лишённую его.       Через бесконечность он понимает, что его оболочке нужно питание. Как улитка с разбитой раковиной ползёт к холодильнику в поисках какой-нибудь ипорченной, но возможной к употреблению для продления жизни пищи. Он не идёт, идти больше нет сил. Игнорируя немощь, ползёт к холодильнику, открывает и обнаруживает большую тарелку с варёным картофелем, а рядом цыплёнка облитого чем-то вкусным и упакованного в поварской мешок. К этому мешочку степлером прикреплён тот самый желанный клочок бумаги, который он срывает и едва не прижимает к носу, вчитываясь, пожирая невидящими от слёз глазами, вдыхая запах этой бумаги и прокручивая снова и снова у себя в голове не несущее никакой смысловой нагрузки короткое послание, написанное на этой бумажке шариковой ручкой: "Поешь". Руки слабеют, он снова падает на пол, теперь ложится на него всем телом, обливая слезами себя и холодный кафель. Истерика снова хватает его за горло, сжимая себя руками, он всё глядит на записку, лежащую рядом: "Поешь". От этого мысль о еде моментально отступает, ему больше ничего не хочется, кроме как выть. Но это последнее, чего хотел Дождь. Последнее, что он велел ему. Он хочет, чтобы Женя поел. Не хочет, чтобы он голодал. Он заботится.       Вечером Женя встал на табуретку и снял люстру. Закинул на мелкий крючок верёвку, закрепил. Все движения были спокойными и отточенными, на лице выражалось полное безразличие к происходящему, как будто он протирает пыль на полке. Никаких слёз или страха, отточенные, выверенные движения. Он скручивает петлю, натирает её куском ароматного мыла, закидывает петлю себе на шею, методично затягивает и, без рассуждений и прочего пафоса, просто делает короткий шажок. Под весом его тела табурет переворачивается, а Женя повисает, борясь с бессмысленным инстинктом самосохранения, который заставляет его болтать ногами, ища опору. Здесь его жизнь почти заканчивается. Всё, что происходит после, происходит уже не с ним, не с разумом, утонувшим в темноте, а с телом, ещё живым, но едва спасённым незримой тенью, глядящей на него из окошка сьёмной квартиры, расположенной в доме напротив. Тенью, которая пожирала его, трясущегося на полу через стёкла бинокля и знала о каждом его шаге. Которая знала точно, когда нужно будет схватить дубликат ключей от его дома и выбежать, чтобы достать его из петли и вызвать врачей, представившись его соседом. Он знал, что Женя попытается это сделать, но не был уверен. Он знал, что для Жени придётся вызывать врачей и был готов. Он не позволит своей жертве лишить себя жизни.       Женя просыпается в больнице, его пытаются накормить, но он только слабо отталкивает руки и просит дать ему дойти до телефона. Не даёт скручивать себе руки, снова и снова просит отвести его к телефону. Всё как в тумане, он вздрагивает от каждого звука, кругом они раздаются слишком громкими и какими-то пугающе чуждыми. И люди. Их кругом слишком много и факт самого их существования заставляет его покрываться липким потом, и снова и снова просить дать ему позвонить, а когда он наконец оказывается лицом к лицу с телефонным аппаратом и прикладывает гудящую трубку к уху, он не знает куда звонить. Он только слышит непрерывный гудок и сидит, с занесённым над цифрами пальцем, но он не знает номера, по которому он мог бы позвонить, чтобы снова услышать тот страшный голос, продирающийся через его оболочку в самую его суть, в само существо Жени, сладкими словами: - Мы будем связаны, даже если сама Вселенная захочет нас разделить.       Никто и ничто не может их разделить, но он же тот единственный человек, способный находиться в бесчисленном количестве Галактик от тебя, при этом держа тебя за руку. Он не может разорвать их цепи, но может натянуть их до удушающей боли. Конечно, эта связь метафорическая и как-то Женя жил без него целых двадцать восемь лет, но теперь он знает об этой связи и эта метафора почти физически разрывает его изнутри. Он старается ни с кем больше не разговаривать, но его приводят к какому-то идиотскому доктору, который целый час спрашивает у него какую-то чушь, а потом ему наконец дают лечь в кровать, сунуть в рот обрубок безымянного пальца и заплакать. А на следующий день всё повторяется - его будят, заставляют есть, кормят таблетками, моют, одевают, заставляют ходить ко врачам, не дают ни секунды чтобы постоять и поплакать, заставляют общаться с какими-то людьми, опять скармливают ему какую-то мерзость и снова с ним говорит идиотский психиатр, который целый час спрашивает у него дурацкие вопросы, а в голове пустота и белый шум мешаются с одним единственным желанием упасть на подушку, сунуть в рот обрубок пальца и снова забыться в воспоминаниях о голосе, повторяющем: "Мы будем связаны, даже если сама Вселенная захочет нас разделить".       Женя пытается убедить себя, что происходящее вокруг и есть реальность. Его реальность, оставленная им совсем ненадолго, пока он уходил туда, где нет времени. Теперь всё, что он видит перед собой и есть настоящий мир. За стенами этой больницы та самая улица, как та, на которую его привёл Дождь. Он даже видит её, но глаза не раскрывают ему полноту этого ощущения. Зрение вообще как будто притупляет его связь с окружающим и всё выглядит таким большим, таким неумолимо существующим. Как в книге Сартра его тошнит от бесконечного существования всех этих вещей. Окружающие предметы давят его, как блоху, своим существованием. До хруста. Это не может быть настоящим миром. Это не его мир. Огромный и одинокий, где он один и сам себя от него должен спасать. К прочему время здесь идёт по другому, это ощущается даже кожей. Две знакомые ему реальности вращаются синхонно, там точно так же, как и здесь идёт время, вот только обе эти реальности сравнимы с колесом поезда. Колёса поезда двойные, одно большое, второе меньше. То время в подвале шло как бы так же, как основное, но это большое колесо и в его шаге нет никакой спешности, само время словно растягивает себя и наслаждается своим течением. Затавляет всё и всех вокруг чувствовать каждую секуду и смаковать её. Тогда как время остальной реальности идёт, как малое колесо, быстро, не отвлекаясь на мелочи, выполняя работу, в ответ тягучему времени подвала скоростью, которой нет дела до мгновений, когда нужно работать и производить.

***

      И вот он снова здесь. В темноте и тепле, такой давящей темноте и тепле таком обжигающем, что он сразу понимает, где находится. Его губы начинают трястись, он хочет протянуть руку, но руки связаны за спиной. Воздух пропадает и, содрогаясь всем телом, на последнем издыхании он хрипит: - Дождь!       Дождь не отвечает, но эта темнота абсолютно та же. Звуки те же самые. Это чувство, как будто через стены, через несколько метров от него тот человек, он точно знает, здесь, в запахе воды и дерева он отчётливо различает его сущность и снова выдыхает, только уже гораздо тише: - Дождь! - Женя? - Спрашивает его голос сверху и он дёргается на звук, запрокидывая голову так, что хрустит шея. - Ты звал меня?       Из под маски брызжут слёзы, он слышит спешные шаги по срипучей лестнице и совсем перестаёт дышать, сердце останавливается, а в голове только мысль: "Скорее! Скорее, сбеги по чёртовой лестнице! Скорее, вернись ко мне!" Но шаги всё звучат и звучат, глухо и далеко, как будто лестница вдруг растянулась на километры. Слышится дыханье Дождя и его спешные шаги, но он совсем не приближается и натяжение между ними не спадает. От ужаса, что он вовсе никогда не добежит, Женя просыпается. Видит потолок своей палаты, освещённый лунным светом из зарешеченного окна. Шаги по лестнице правратились в громкие удары его собственного сердца. Осознание вновь накрывает его густой и липкой нефтью - это был сон. Он всё ещё здесь, в другом мире.       Громкий вопль заставляет его выгнуться на кровати, а потом судорожно схватить себя за плечи. Крик срывает его голосовые связки, а из глаз как будто брызжут уже не слёзы, даже не кровь, а настоящая желчь. Разъедающая глаза и щёки, затекающая горькими каплями в рот, судорожо глотающий воздух, как будто он только что вынырнул из воды, чтобы с новой силой выпустить его из лёгких, когда от боли в груди Женя садится на своей кровати и буквально складывается пополам, обхватив себя за плечи. Прибегают двое медбратьев, у одного наготове шприц, но он вырывается, он знает, что сейчас его успокоят и он уснёт. Тогда он снова может оказаться в подвале, а потом снова проснётся, чтобы отчаяние ударило в мозг с новой ужасающей мощью, выбивая из остатков его разума последние мысли, последнюю надежду на спасение от этого кошмара. Кошмара, в котором нет Дождя.       Он вырывается из крепких рук и лупит по кровати ногами и руками, снова откидывается на подушку и вонзается кончиками пальцев в матрас. До побеления костяшек, до боли, до того, чтобы трение рвущейся кожи о грубую ткань матраса вызвало искру и сожгло его, как эта боль. Его прижимают четыре крепкие руки, подоспевает медсестра, перехватывает шприц и вонзает его ему в вену. Но вопль всё ещё рвёт его голосовые связки, он всё ещё надрывается и густая зловонная тина ещё не поглотила его разум. Разум, который только что родил для него такой ужасный и такой прекрасный сон. Такой драгоценный и долгожданный, такой чудовищно жестокий сон, где они снова вместе, почти совсем рядом и Дождь снова здесь, снова хочет быть с ним, снова быстро спускается к нему по ступеням. Лекарство ещё не действует, солёные струйки из глаз затекают в уши, так что он почти даже не слышит собственного крика, он ничего не слышит, ничего не чувствует, только страшную, всепоглощающую боль, снова и снова когтями выдирающую из него воспоминания, заставляя снова и снова переживать этот ад. Он тонет в собственном вопле, как в спасительной магме, брызжущей из самого ядра Земли. Горячий ужас окутывает его и едва он успевает сообразить, что это и есть та самая тина, как её крепкие нити заползают в его нос, уши, глаза, вонзаясь мелкими копьями и опутывая его сознание, стягивая в тугие кольца, сворачиваясь в клубочки. Тёмные и тугие клубочки, которые разбухают внутри него, как склизкие пузыри на поверхности вулкана, прорывающие кору его мозга легко, как плеву, и расправляясь. Распускаясь, как ядовитые грибы, острые шляпки которых взрастают крупными пучками, словно маленькие стрелы выпущенные в само небо, они тянутся к нему шляпками, темнеющими к серединке, у которой вдруг они трескаются и из этих трещинок маленьким фонтаном вырываются прекрасные розовые лепестки, ароматным цветочным взрывом срывая остатки серых шляпок и разбухая ещё больше, глотая солнечный свет и источая такой сладкий запах, что он уже превращается в ярко красный сок, струящийся с их лепестков и питающий почву под их толстыми растущими стеблями. От сводящего с ума запаха мелкие насекомые в полном наркотическом экстазе валятся в сочащуюся жидкостью почву и с хлюпаньем в ней пропадают, мгновенно разлагаясь и питая её. А цветы тянутся ещё выше, как рвущиеся наружу пальцы мертвецов, вспыхивают соцветиями, исторгают из толстых стеблей ветви, сплетающиеся друг с другом в благоухающую ползучую сеть, накрепко хватающую каждую тварь, что решается прилететь на густой аромат, растворяющую в соках этих деревьев, с каждой секундой становящихся всё больше от питающих их бесконечных туч умирающих в удовольствии насекомых; опутывающих корнями всю почву, изрывая каждый её сантиметр, оплетая всю Землю и встречаясь на том её конце. И когда места в сплошном клубке сочных кореньев не остаётся, они начинают сжиматься, сковывать породы, как мел ломать в сетях горы и сдавливать, сдавливать всю планету, пока не обнажится её сущность, вырывающаяся горячим фонтаном раскалённых пород, вгрызающихся во враждебные корни. Эти корни жадно всасывают вулканы, как голодные дети, присосавшиеся к ране в пальце матери. Вулканы питают своей ненавистью те деревья, что распускаются ещё пышнее и ветви их уже тянутся к самому солнцу, едва обжигая на нём свои колоссальные листья, которые затем солнечный свет и само его тепло начинают пожирать, заставляя солнце отдавать и отдавать им свою душу, пока и эта душа не иссякает, чтобы благоуханный лес вырастал до размеров системы, сметая и взрывая всё на своём пути, разрастаясь и опутывая корнями теперь всю галактику.       От нового сна меня разбудил приятный голос мед сестры. Та самая, что сделала мне укол. Голос её такой мягкий и ласковый, что у меня не остаётся ни сил ни желания вспоминать где и почему я нахожусь. Конечно, я помню, что случилось ночью и помню почему это случилось, но со сладким голосом медсестры и каким-то уколом, который она мне поставила, моё отчаяние как-то само собой растворяется. Я всё вспоминаю отчётливый запах тех деревьев из моего сна и как-то расслабляюсь. Чувствую ещё слёзы на глазах, тёплые и согревающие, но отчётливая мысль заставляет меня больше не хотеть плакать. Может, голос медсестры, может запах, который мне приснился или мысль о том, что если я ничего не сделаю со своей жизнью, то останусь навечно прикованным к койке. Останусь сломлен и изничтожен, как раздавленная лягушка. Тогда не будет ничего удивительного в том, что Дождь оставил меня. Кому нужен слабак, который пустит под откос свою жизнь, даже не попытавшись что-то сделать? Больно, страшно, холодно, но ради чего-нибудь стоит карабкаться. Ползти, глотать пыль, утопая в собственных слезах, и всё равно ползти. Ради чего-нибудь. Довольно сидеть на коленях рядом с осколками разбитого разума и оплакивать их. В этот момент я решил хотя бы попытаться.

***

      Через неделю он пытается говорить с врачом. Рассказывает ей всё, задерживается там на два часа, под конец рыдая и подвывая в голос. Рассказывает ей всё, о том, как его посадили в подвал, о том, как заковали в цепь, как заботились о нём, как однажды он перестал с ним говорить, как потом они целовались, как Женя оказался под дождём, как он потом пытался себя убить и как человек, которого он назвал Дождём, спас его. Как они спали вместе в горячем коконе из одеял, как раз за разом Дождь пугал его всё сильнее, как обострял его ненависть и как заставил в его руках забиться в экстазе как муха, увязшая в липкой ленте. Как оставил его потом, оставив только обрубок вместо пальца и записку о том, что хочет, чтобы Женя ел.       После этого белый шум в голове сменился событиями. Он пытался найти общий язык с другими пациентами, питался, как положено и каждый день приходил к доктору, говорить о Дожде. Потом доктор сказала ему, что это было только страницей в его жизни. Произошедшее осталось в прошлом и теперь он может вздохнуть с облегчением. Представить себе, только представить, что никакого Дождя не было, но эта мысль его пугает, так что у себя в кровати он снова плачет. А потом не хочет к ней приходить. Иногда по ночам зовёт его, о чём ему рассказывает сосед по палате. Зовёт Дождя, а Дождь ему снится, в тёплой и тёмной комнате он говорит ему о незримых цепях и о том, что они всегда будут вместе. Вкладывает в его руку пистолет, а потом берёт его так жарко и медленно, что мозги закипают в черепной коробке. Врач ничего не знает. Она ничего не знает. Но только она способна помочь ему и она это делает. Изо всех своих сил, вооружившись ручкой и очками, она вытравливает Дождя из его сознания, выгоняет его, как в комиксах "Охотники за привидениями" прогоняли духов и неумолимо Женя встаёт на ноги, просто потому что он должен жить. Храня в себе память о нём, как драгоценность, он всё же старается вылечиться, вернуться к реальности. Просто потому что он, наверняка, хотел бы этого.       Через месяц ему позволяют отправиться домой и два раза в неделю к нему приходит доктор. Женя ведёт дневник, читает книги и смотрит фильмы, занимается гимнастикой, готовит себе здоровую пищу, иногда бегает по утрам, долго принимает ванну с солью и пеной, как посоветовала доктор, за чашкой чая во время новостей съедает несколько очень вкусных шоколадных конфет и изо всех сил старается вернуть свою искалеченную жизнь в привычное русло. Игнорирует всё и перестаёт видеть Дождя по ночам. Теперь там, как и раньше, взлёт и падение активов, разорение банков, банкротство крупных фирм и его внезапное озолочение, его кожаный кейс, его визитки цвета крема брюле со сверкающими синими буквами "Ройко Евгений Германович", его Rolex и очень дорогие туфли. Только иногда, совсем иногда во сне на его визитке вместо имени написано что-то другое и сначала он не может понять что, но потом с его глаз словно снимают пищевую плёнку и на визитке цвета крема брюле он читает красивыми синими буквами: "Поешь".       Сегодня у Жени неплохое настроение. Во всяком случае, оно приятное. Эта осень выдалась какой-то тёплой, даже жаркой, но прямо сейчас, вечером, во время его вечернего чая небо вдруг разорвалось молнией и разрыдалось на иссушенный асфальт, нагретый и отдающий теперь своё тепло витающим всюду мелким каплям горького осеннего дождя, осколкам от тех крупных, что разбились только что об асфальт.       Женя кутается в плед и выходит на балкон вместе с чашкой. Как хорошо, что его балкончик не застеклён, так что капли гораздо меньше, чем на улице, но всё же ощутимо орошают его умиротворённое лицо. Он сжимает обеими руками горячую чашку и делает глоток. Очень приятное соотношение - вкус горячего красного чая, перед глазами всё тёмно-серое, изредка освещаемое вспышками из грохочущих кругом туч, запах озона и высохших листьев. Всё это смешивается и вырывает остатки из его памяти, почти насильно высвобождая, когда холодные капли струятся по лицу.       Наверное, он сейчас ищет себе новую жертву. Он наигрался с ним и теперь хочет другого. Женя пытается понять, чем он мог обидеть Дождя, как мог заставить его решить, будто он, Женя, ему не подходит? Может, он сказал ему что-нибудь? Он точно знает, что дело было не в сексе - он точно знал, по голосу из его губ, по дыханью, по звуку его сердцебиения, по его прикосновениям и тепературе его смазки, по всему было ясно, чувствовалось в каждом движении, что этот секс творит с Дождём то же безумие, что с Женей. Он был уверен, что тогда даже их разумы сплелись и вокруг своего пленённого рассудка он отчётливо и явственно, как тот эластичный бондаж, которым Дождь оплёл его тело, он ощущал упругие и сковывающие, ласково охватывающие серебристые нити его, Дождя, сознания. Такие прочные, как канаты, которые уберегут от любой опасности в мире. Значит, Дождь разочаровался в нём после. Может, когда Женя сказал ему после всего, что ненавидит? Он пытается воскресить в памяти свой голос, которым говорил это. Нет, в нём не было ни капли ненависти. Не было злости, неприязни, ничего этого, только его маниакальное обожание, его зависимость, его ломающий рёбра восторг при мысли о том, что он только что пережил и о том, что это было с ним. Одна яркая молния разрывается где-то совсем недалеко, освещая его и его балкон, он на секунду вздрагивает и сразу же слышит звук взрыва. И под этим холодным осенним дождём, доносящим с собой сладкие запахи и остужающим высохший пыльный город, его ненависть, наконец, уходит. Его слёзы смешиваются на щеках с каплями дождя, а он уже понимает, что ничего не может поделать. Он никак не сможет её удержать. Та его нерушимая константа, его последнее прибежище в схватке с собственным разумом, уплывает от него под натиском тех нежных рук и голоса, такого необходимого ему голоса. Должно быть, сейчас другой жертве этот голос шепчет на ухо о том, как сильно любит. Теперь его сознание сковывает в своих жарких объятьях и ему дарит те слова о Вселенной и нерушимой связи. Его слова. Одна из его спасительных соломинок, впечатанных в память, как аргумент в доказательство того, что всё это не было сном. Тупая обида, саднящее чувство в горле, такая острая режущая боль и снова бесконечный и мучительный вопрос: "Почему? Почему ты оставил меня? Что я сделал не так? Я бы всё отдал, чтобы узнать, исправиться. Почему ты оставил меня?" Конечно, это было преступление против человека. Конечно, чувства Жени не могут быть настоящими, тот человек просто совратил его разум, изломал его душу, надругался над его личностью, но пусть теперь он снова похитит его, пусть снова привяжет к стулу, пусть откусит хоть все его десять пальцев, только заберёт из этого мерзкого ненастоящего мира, пусть погрузит снова в свою неторопливую реальность. Пусть они снова вместе выходят на улицу и вместе слушают мультфильмы, пусть снова вместе пьют чай с бутербродами и пусть он опять, снова и снова включает Шопена. Или в другую реальность, ещё более страшную, чем эта, с ещё большим количеством людей и громких звуков, зато в такую, в которой будет он сам. Пусть делает с ним всё, что хочет, пусть окончательно его сломает и уничтожит, пусть отрубит ему руки и ноги, только будет рядом, дарит тепло своих пальцев и снова и снова произносит ему на ухо своим голосом всё, что угодно. Пусть снова утопит его в недрах своей темноты и поглотит, оставив ничтожной молекулой в собственном теле, умирающей ради того, чтобы он жил.       С ненавистью он ещё мог хоть как-то держаться и надеяться на выздоровление, а теперь... теперь всё ещё хуже. Единственное, что ему остаётся теперь, это послушать совет врача и убедить себя в том, что никогда не существовало никакого Дождя. - Дождь. - Выдыхает он неслышным, за шумом ливня, шёпотом. Без интонации, без мольбы или злости. Просто всю скопившуюся тоску, остатки ненависти, которые удалось соскоблить со стенок опустевшего разума и бесконечное, оглушительное и губительное обожание вкладывает в своё слово, и выдыхает в холодный вечерний воздух. Его последний раз, когда он согласен с тем, что Дождь был.       Ещё через месяц он восстанавливается в университете и выходит на лекции в сопровождении своего стажёра. На самом деле это присматривающий за ним мед брат, но с ролью молодой человек справляется отлично. Женя так же, как всегда, ведёт лекции для студентов, только голос и поведение стали другими. Никакого больше дружелюбия и жезнерадостности, он словно лишился чего-то очень важного, но от вопросов он отказывается, а на вопросы о своём отсутствии говорит, что ездил в Украину проведать бабушку. Всё медленно, но верно возвращается на круги своя. Ему кажется что это успех, победа, но иногда по ночам ему всё ещё хочется плакать. Он кладёт обрубок своего пальца в рот, чуть сжимая его зубами, вспоминая, как он это делал, прежде, чем откусить, и как ласковы были потом его руки. Женя почти совсем пришёл в себя и чувствует это личным достижением. Свою изломанную жизнь он терпеливо собирает и тщательно склеивает обратно, сколачивает гвоздями, латает и получается почти так же хорошо, как было до этого. Конечно, теперь он вздрагивает, когда его называют по имени и кладут руку ему на плечо, старается не ходить ни с кем пить и по утрам проверяет нет ли на нём больше маски. Держится ото всех отчуждённо, но нечастным себя не чувствует. Во всяком случае не даёт себе об этом задуматься и уверяет себя в том, что всё чудесно. Сам почти верит в это, ему кажется, что всё снова хорошо. Не знает, что тень следит за ним. Слушает его лекции, молчаливо проходит мимо него, подглядывает за ним через бинокль и каждый день радуется за то, что его прекрасная жертва теперь сияет, как будто светится и правда смог встать на ноги.       Один раз Женя пригласил к себе в гости того парня, с которым раньше частенько спал. Всё было чудесно, он понял, что может испытывать удовольствие в руках других людей, как и раньше, было очень приятно, пока он не взял его правую руку в свою и не коснулся губами его безымянного пальца. Женя тогда вскрикнул, словно палец ему снова только что откусили, отдёрнул руку, как будто защищая ребёнка, прижал её к себе и велел этому парню убираться. А потом позвонил и извинился, потому что сам не мог понять, что на него нашло, но доктору он об этом рассказывать не стал. Это его палец. Никто кроме него не смеет прикасаться к пальцу.       Но, в целом, всё идеально, он читает хорошую литературу, бегает дважды в неделю по утрам, ест здоровую пищу и преподаёт лекции в университете. Только иногда, услышав обрывок знакомого голоса, Женя оборачивается и навостряет уши, а лицо при этом такое, словно ребёнок услышал грабителя, карабкающегося в окно. Но видит Женя только студентов, к тому же если бы Дождь был здесь он смог бы его почувствовать. Но Дождя нет и в этом Женя себя твёрдо убедил. Дождя нет и никогда не было. Никогда в этой жизни никто не брал его в плен, а пальца он лишился случайно, когда ездил на Украину к бабушке и порезался в нехорошем месте нехорошим стеклом и палец пришлось ампутировать, чтобы никакая зараза не пошла дальше. Всё в его жизни заработало ещё даже лучше, чем раньше, только на визитках всё ещё иногда написано: "Поешь".       Он словно совсем другой человек. В толпе окружающих он, конечно, не почувствует меня, но я стараюсь не ходить рядом, не подходить слишком близко, всегда держу опущенными глаза и в его присутствии вообще не говорю, а если и говорю, то тихо, ссылаясь на то, что летом простудил горло и ещё как следует не выздоровел. К тому же я всегда нахожусь в компании Гены и Славика. Женя выглядит замечательно, постригся, набрал немного мышц, оделся в новый красивый костюм и приоборёл себе красивые часы. А я иногда со сладостной дрожью в груди представляю каково это, извлекать его из его ароматной и красивой оболочки, и поглощать сантиметр за сантиметром его чуть накаченное и теперь такое сладкое тело. А ещё я могу видеть его глаза, но я стараюсь не заглядывать в них. Мне кажется, он узнает меня, даже если мы просто посмотрим друг к другу в глаза. Но однажды этому всё-таки нужно положить конец. Однажды нужно поставить жирную точку. Например, когда заведующий кафедрой просит меня отнести Жене журнал нашей группы. В университете уже никого, он сидит один, на его носу очки, он чуть покусывает ручку, сосредоточенно изучая что-то в своих бумагах. Рядом стоит чашка с кофе, которую он изредка берёт, не отрывая от бумаг взгляда, и делает свой крошечный глоток. Опустив глаза, я пару раз стучу в открытую дверь, чтобы привлечь его внимание. - Здравствуйте... - говорит он, окидывая меня взглядом, пока я подхожу к его столу. - А, вы принесли журнал. - Он берёт журнал у меня из рук. - Большое спасибо. - Пожалуйста, Евгений Германович. - Говорю я, поднимая глаза. Наши зрачки сталкиваются, буквально вонзаются друг в друга. Он содрогается всем телом и я даже слышу, как жалобно скрипнул под ним стул. Лицо Жени ещё никогда в жизни не было таким. Удивление, страх, волнение, всё словно начинает сочиться из крохотных пор и заполнять собой пространство. Зрачки суженные, как две бисеринки, уставившиеся на меня с его небесно голубых хрусталиков. Голос. Он слышал мой голос. Этот голос! Тот самый, который он слышал каждый день на протяжении нескольких месяцев, самый страшный и самый необходимый на свете голос. Он воспроизводит мои слова у себя в голове снова и снова, чтобы убедиться, что ему не послышалось, что он не обознался, что голос действительно тот самый. Раз за разом, снова и снова эти оглушительные горячие волны захватывают его как щепку и изничтожают, испепеляют до последней струйки дыма, волны осознания того, что это и есть тот голос. Никакой ошибки. Никакой ошибки быть не может, он знает это точно. Даже если его воспоминания могли ошибиться, не могли ошибиться его барабанные перепонки, на особые колебания которых реагирует всё его тело. Это похоже на атомный взрыв только прямо в его сознании. Он уничтожает людей, разносит в щепки целые города, орошает сушу отравленными дождями из отравленных облаков и прямо сейчас он происходит у него в голове. От того, что он забыл дышать у него начинается кислородное голодание и руки начинают трястись, губы сжимаются, в уголках глаз начинает что-то колоть. Он сглатывает, глядя на меня сквозь тонкую едва ощутимую мокрую пелену. Моргать он тоже перестал. Делает вдох и выдыхает. - Ты.       Не вопрос и не восклицание, он просто словно выпускает воздух из шарика, готового лопнуть. Не переставая, всё глядит и глядит в мой зрачок, в центр моего сознания. Ему не нужно, чтобы я снова что-то говорил, он бы всё понял даже если бы я промолчал. Даже если бы так и не поднял на него глаза, он бы всё равно понял. Этот человек. Он изучил его в мелких деталях, он знает с каким звуком кровь струится по его венам, он знает с каким звуком его организм перегоняет кислород, знает с каким звуком пот выступает у него на подмышках, знает с каким звуком растут его волосы. Конечно, узнать меня без голоса и глаз не составило бы труда, но вот они, мои глаза. Зелёные, глубокие и страшные. Как огромный и бескрайний лес из которого выползают липкие щупальца мглы, но сама она притаилась глубоко внутри, в самом сердце этого леса, и манит к себе, зовёт, тянет за эти незримые цепи, прочно въевшиеся Жене под кожу, пронизавшие плоть, вонзившиеся в сами его кости неумолимой стальной хваткой. Цепи прочнее даже тех, что соединяют между собой прошлое и будущее. Ещё в подтверждение этот голос. Голос, от звука которого у него сократилось анальное отверстие и всё его тело до дрожи стало умолять о том, чтобы снова ощутить этого человека рядом. Все эти дни... Недели... Месяцы... Эти мучительные попытки восстановить его жизнь, его каменная уверенность в том, что не было никакого Дождя, которая сейчас рушится и съёживается, как засохшая прошлогодняя моль. Он снова делает тяжкий вдох, едва позволив себе моргнуть, а я растягиваюсь в улыбке. - Скучал по мне, Женя?       Он не может говорить. Язык как будто прилип к зубам и не может двинуться, а его голосовые связки резко забыли, как выполнять свою работу. Поэтому он просто продолжает смотреть мне в глаза до тех пор, пока из его собственных градом не брызжут слёзы. Но и сквозь эту дрожащую пелену он всё равно упорно продолжает смотреть на мой силуэт, боясь, что я растворюсь в пространстве, как только он опустит веки. Он не может справиться с этим. Эти эмоции слишком сильные, это ощущение слишком невероятное. Ощущение того, что я нахожусь рядом с ним. Это ещё сильнее, чем даже тогда в подвале, когда он забился в моих руках как эта самая муха из его сна, умирающая в экстазе в недрах слипающихся над её головой краешков сладкой почвы. Он не может этого выносить, просто не может. Если бы он не сидел, то его ноги абсолютно точно подкосились бы, чтобы поставить его на колени перед этим человеком и мысленно тянуться к нему. Тянуться за его рукой, за дыханьем, за его голосом. Каждая молекула воды в его теле бурлит и испаряется, выходит из него, съёживающегося и иссыхающего от бесконечных языков адского пламени, поглощающих его медленно, по кусочку, растягивая удовольствие.       Вот эта жирная точка. Пистолет не был его финальным экзаменом, не сыграл те заключительные ноты, которые звучат прямо сейчас. Оглушительно, как удары колоссального маятника, раскачивающегося между нами, а мы стоим по двум краям Вселенной и абсолютно отчётливо видим друг друга. Я вижу слёзы, текущие бесконечным водопадом из под его очков, и чувствую как поднимается член у меня в штанах. Теперь я абсолютно точно знаю, как всё это будет. Теперь я точно знаю об итогах этого экзамена. Моя прелестная жертва смотрит на меня в ужасе, беззвучно шевеля губами, в попытке выдавить хоть слово, хоть как-то подать мне сигнал о том, что его разум хочет, чтобы я ушёл, но сама его сущность мечтает поскорее ко мне прикоснуться. Словно одного этого касания будет достаточно, чтобы его кожа заструилась, словно та самая липкая нефть, и въелась мне под кожу, сплавляя нас вместе, не давая мне новой возможности отойти от него хоть на шаг.       Я медленно поднимаю руку и протягиваю ему. Через всю Вселенную наше дыханье смешивается, наши разумы сплетаются в тугую нить, наши сущности, игнорируя всю эту реальность, отвергая и без оглядки отказываясь от всего на свете, стремятся друг к другу для космического взрыва, сотрясающего сами основы мироздания и в пыль уничтожая все галактики и все системы, снося под чистую, как ничтожные травинки под ногами, саму жизнь, само существование. Чтобы создать из этой бесконечно парящей в пространстве космической пыли, смешивающейся между собой, втекающей друг в друга в безмолвном и беззвучном колоссальном потоке космических масс, свою собственную иную реальность. Реальность только для нас двоих. Реальность, написанную для нас неким божественным провидением или чем-то настолько могущественным, что пожирает этих богов на завтрак вместе со стаканом молока.       И, выплакав всю жидкость из организма, Женя снова может меня видеть. Меня и руку, протянутую к нему. Ему не нужно ни слова, чтобы всё понять. Ему даже не нужно видеть мою руку, чтобы знать, что я её протянул. Ему кажется, что это самое счастливое мгновение в его жизни - вот эта рука, протянутая к нему. Тогда мой ангел сделал меня самым счастливым существом, когда либо существовавшим во Вселенной, заставил меня пережить самое чудесное мновение в моей жизни, которое было сравнимо по своей силе с Божественным откровением, пронизывающим каждую клеточку моей плоти, каждую частицу моего существования озаряя чудесным светом этого нашего Большого взрыва, рождающего иную реальность. Женя кладёт свою маленькую правую руку в мою ладонь и крепко сжимает мои пальцы, как будто боясь, что сейчас упадёт. Нежно прижимается и чувствует коротенькой фалангой безымянного пальца тепло моей кожи и когда его новая, перерождённая ненависть заструилась через пальцы прямо в мою ладонь, обжигая меня и даря неземное блаженство, он сумел выдавить из себя короткие и тихие слова, которые он мог и не произносить, потому что мне и так было понятно: - Больше никогда. Не оставляй. Меня.