36

      В шкафу моего отца хранится пистолет. Папа не убийца и никаких стычек с законом не имел, но поскольку он важный человек и в некоторых кругах существуют такие люди, которые не хотели бы, чтобы он шагал по Земле, абсолютно разумным решением его было связаться со шпаной и по отличной цене купить новенький Colt Double Eagle. Конечно, выпуск их был прекращён ещё в 97, потому что вес его даже без патронов слишком тяжёлый, но отец говорил, что это придаёт ему уверенности. Оружие должно быть тяжёлым и становиться тяжелее с каждым патроном в магазине, потому что это вес ответственности. Когда у тебя в руках такое оружие только ты решаешь кому жить, а кому нет. Серебристый, небольшого размера, лежащий в коробке на самой верхней полке. Заряжен и без предохранителя, патрон в патроннике, лежит далеко, но так, чтобы можно было быстро его схватить и пользоваться сразу, без прелюдий. Лежит у меня в руке и я гляжу на него, как кот на мышь. Эта штука способна снести мне голову прямо сейчас. Если я открою рот и обхвачу ствол губами я смогу вышибить себе мозг. Я кошусь в сторону, принюхиваясь к запаху смазки. Мне совершенно незачем лишать себя жизни, к тому же сейчас от моей жизни зависит самый дорогой для меня человек, но до чего же приятно осознавать, что у меня есть возможность отправиться на тот свет прямо сейчас, быстро и безболезненно.       Я кошусь на дверь в тёмную комнату, чуть приоткрытую, из-за которой не доносится ни звука. Родители пока на работе, а я здесь, как ночной воришка, прячу пистолет в спортивную сумку, с которой приехал, и ухожу, не оставив после себя ни пылинки. Быстро спускаюсь по лестнице, выхожу на улицу и тут же падаю в такси. Он привёз меня сюда и он же увезёт обратно. Кроме этого человека меня в городе никто не видел. Мы выезжаем на шоссе и тут же застреваем в пробке. Я скольжу по застывшему пейзажу, на котором глазу не за что зацепиться, но вдруг замечаю, что мы стоим прямо рядом с маршруткой. И в маршрутке на стекле висит объявление. Отсюда мне не видно, что там написано, но видна фотография под большими красными буквами: "Пропал человек!" Какая-то женщина, кажется, его читает. Отворачиваюсь и гляжу на свою спортивную сумку и снова машинально тянусь указательным пальцем к Жениному телефону. Конечно, всё это идиотизм, дурацкая фантазия, навеянная мысленными звуками этой музыки, танцующими у меня в голове, но я всё представляю себе, как я вынимаю его телефон из кармана и, высунувшись из окна, поднимаю высоко над головой. А та женщина глядит на него и сразу понимает, что он того человека, чьё фото она только что видела. На этом фото он говорит по этому самому телефону и смотрит в сторону, потому что очень занят этим разговором.       Возвращаюсь с головой абсолютно лишённой мыслей и сразу же спускаюсь в подвал. Женя сидит у себя и крутит в руках сорванный им утром одуванчик, ещё мелкий и убогий. Он крутит его в руках и оглаживает тонкими пальцами каждый торчащий лепесток. Опускаюсь перед ни на колени и беру его руки в свои. Он тут же роняет цветок, как будто знает что сейчас будет и уже реагирует. Как будто мы действительно прочли книгу о наших отношениях и теперь действуем по сценарию. Он знает что я сейчас скажу, хотя я этого никогда ещё не произносил. Какая-то очень странная ситуация. В какой-то степени даже приятная. Эмоции переливаются через край, затопляют помещение и нас вместе с ним. Мы задыхаемся от подступающих чувств, но оба готовы клясться, что понятия не имеем о том, что происходит. Я делаю так, как велела мне музыка. А он чувствует каждую струйку в воздухе, окрашивающемся моими мелкими частицами кожи и волос, и чувствует каждую перемену в ситуации. Прямо сейчас он понятия не имеет о том, что я задумал, но всё уже прекрасно знает и чувствует то же самое, что я. Эти чувства струятся из моих пальцев в его, проникая в самую сердцевину его мозга, поражая те участки, что отвечают за эмоции. Эти эмоции буйным потоком струятся по всему его телу, от кончиков волос до ногтей на ногах. Ему так тревожно и страшно, что я почти хочу послать свою затею к чёртовой матери и обнять его, прижать к груди, заставить слышать моё сердцебиение, сказать ему, что всё будет хорошо, но вслух произношу очень и очень сложные слова, которые никак не хотят слетать с моих губ и тяжёлыми камнями давят на кончик моего языка: - Женя, у меня в кармане ключи от твоего замка.       Он вдруг перестаёт дышать. Как будто знает, что за этим последует. Знает и ещё не понимает радоваться этому или нет. Я покрепче сжимаю его прохладные руки в своих и чуть сгибаюсь, чтобы касаться их дыханьем, когда говорю. - Подвал открыт и на верху ты найдёшь свой кошелёк, телефон и ключи от своего дома.       У него как будто даже сердце перестаёт биться. Время растягивается для нас, между нами вспыхивает Большой Взрыв, расползается своя Галактика и кроме нас вдвоём в этой галактике больше ничего не существует. Только я и он в отдельной частице Вселенной, оторванной от планеты Земля. - Это пистолет, - я вкладываю оружие ему в руку. - Это мой лоб, - дрожащими руками я приставляю дуло к своему лбу. По Жене словно проходится разряд. У него тоже моментально начинает дрожать рука, он как будто вырвается из моей хватки. Снова начинает дышать, но теперь обрывисто, будто боится, что у него сейчас отнимут воздух. - Я знаю, что ты ненавидишь меня и никогда не станешь моим, - у меня трясутся поджилки, мне действительно страшно, но голос мой спокоен. - А потому ты можешь нажать сейчас на спусковой крючок и сбежать.       Я замолкаю, подчеркнув интонацией последнее слово. Больше ничего не нужно говорить, мне не нужно рассказывать ему что и почему, не нужно объяснять, что это не шутка и не розыгрыш, что я действительно протягиваю ему свободу, которую он получит, лишь выпустив пулю мне в лоб. Итак замедленное время теперь и вовсе останавливается и во всём мире для Жени остаётся только его дыханье и ощущение тяжести в руке. Ничего сложного, ему нужно просто нажать на спусковой крючок.       На своих последних секундах, закрыв глаза, я думаю только о Жене. О том, как сильно люблю его. О том, что это он, а не я похититель. О том, что если мне никогда не привязать к себе этого человека, не заставить по настоящему любить меня, то незачем вообще жить дальше. Никакого смысла в дальнейшем существовании я не вижу. Если ничто на свете никогда не увлекало меня так, как Женя, но и он не принадлежит мне, а лишь терпит, оставаясь со мной только потому, что на его ноге цепь, то мне не нужна эта цепь и Женя, томящийся и старадающий рядом тоже. А если его нет рядом, то и меня нет. Я никогда не был личностью. Никаких трупов нет у меня в глазах, я слабак для того, чтобы смотреть на людей таким уверенным и ледяным взглядом, какой описала Марина. И то торжество, сводящее меня с ума вот уже почти три месяца, которое и придавало уверенности моей походке, было лишь сокрытием от людей тайны. Мыслью, что они знают обо мне не всё. Я никогда не был личностью, но с повялением Жени я словно раскрылся, словно почувствовал какую роль должен сыграть в этом мире и ради чего я явился на свет. А если я с ней не справился, то нет никакого смысла в том, чтобы всё это продолжать.       Он пытается посмотреть на меня через маску, хотя это ему конечно не удастся. По интонации голоса пытается прочесть что я имею ввиду, что не выходит, я сказал слишком ровным голосом. Могло сложиться ощущение, что я вовсе даже не боюсь. Он медлит и его рука начинает дрожать. "Должно быть, эйфория от побега", думаю я, но стараюсь отвлечься от этой мысли. Вообще все мысли стараюсь прогнать из головы, кроме одной, которую уже ничем не вытравить. Повторяющейся в голове мелодии вальса. - Что? - Спрашивает он тихо, но тут же понимает, что в вопросе не было необходимости, потому что я не отвечу. - В каком смысле?       Судя по его голосу, он чуть улыбается, словно это какая-то шутка. Точно так же как тогда, когда он решил что я его приятель, который над ним прикалывается. Я открываю глаза и делаю глубокий, осторожный вдох. Ничто в нём не должно выдать ни моей тревоги, ни того, что я знаю чем всё закончится, ни того, что если всё пойдёт именно так, то им будет пройден последний экзамен. Ну вот же. До самого последнего момента я не говорил тебе в чём заключается цель твоего пребывания здесь и теперь тебе остаётся пройти последний тест. До последнего такта этой мелодии, раз, два, три. Выведи всё так, как я запланировал, заползи в паутину, запутай лапки, постарайся вырваться в надежде, что не вырвешься. Отдайся мне. Каждую клетку себя, каждый свой вздох, каждую мысль в своей голове. Дай мне поглотить твою сущность. Дай растлить твою душу. Дай высосать тебя без остатка, протрясти до основания каждую из твоих частиц. Моя прелестная жертва.       Конечно, я не могу на все сто процентов быть уверен, что всё сделал правильно, не могу быть уверен, что ты не прикидывался и сейчас не выстрелишь в меня. Так же я абсолютно уверен, что нет никакой причины полагать, будто музыка действительно со мной говорила, а так же, что когда-то мы с тобой встречались, что когда-то эта история уже была сыграна, а нам только остаётся повторять свои роли. Я всего-лишь остро в данной ситуации воспринял данную музыку. Может, именно в тот момент она была необходима мне и тогда я решил, что моё трактование нот и есть некий код, некая последовательность выверенных шагов для точечных ударов по твоей скорлупе. Это всё придумал я сам, но идея эта была чертовски отличной и не будь это реальностью, то сработала бы, как по часам. Нет, не будь это реальностью, то мы не чувствовали бы себя вот так. Всё было бы совершенно не так, мой ангел. Мы не стояли бы на краю пропасти, мысленно глядя друг в другу глаза. Каждый из нас не являлся бы жертвой обстоятельств и хотя бы один из нас был бы уверен в результате, но даже сейчас, когда я с таким тщанием выполнял каждый крохотный пункт, каждую ноту, я не уверен, что всё закончится так, а не иначе. - Что ты имеешь ввиду? - Ты понимаешь что. - Отвечаю я холодно. - Это какой-то... - ты дышишь так, как будто у тебя началась паника. - Какой-то идиотизм. - Вся наша жизнь это идиотизм. - Я провожу кончиком пальца по твоей трясущейся ладони, сжимащей пистолет. Я так люблю твои ладони. - Пожалуйста, не заставляй меня, - говоришь ты чуть громче и от этого пистолет в твоей руке вздрагивает. Ты отнимаешь его от моей головы и сгибаешься, словно тянешься к моим губам. - Я не могу. - Можешь. - Холодно говорю я и за эти страшные для тебя мгновения это первое так жёстко произнесённое мной слово и произнесено оно таким пугающе чужим для тебя голосом, что ты всхлипываешь. - Пожалуйста, не надо...       Конечно, тебе не хочется убивать человека, это воспоминание будет преследовать тебя до конца жизни, но прямо сейчас возможность для тебя идеальная и даже ты это знаешь. Прямо сейчас в твоей голове идёт мыслительный процесс и я не могу с уверенностью сказать в чью пользу он склоняется, но агрументы примерно такие: "Это против морали, но и поступки Дождя были против морали. Тебя обвинят в убийстве, но это самооборона. Ты будешь помнить, что убил человека, но так же ты будешь помнить, что он держал тебя в плену. Ты не знаешь почему он дал тебе пистолет. Ты даже не знаешь почему он привёл себя сюда." Я снова поднимаю его руку с пистолетом и приставляю дуло ко лбу. - Прямо сейчас, Женя! - Громко велю я. - Если ты не выстрелишь, то не сможешь от меня сбежать!       Он вскрикивает от моего резкого голоса. Дуло ходит ходуном, но от моего лба он его не убирает. Выбор разрывает его на части. Действительно ли это только потому, что он не хочет убивать, или это потому, что он не хочет убивать меня? Глухо сглатываю, страх почти отпустил, наслоения сладких звуков сжимают и разжмают меня, как массажную игрушку. Слышу в абсолютной пустоте, как он нажимает на крючок. Мне уже не важно что именно он думает, я полностью в его руках. Сейчас или никогда.       Выстрел. Уши закладывает, я ничего не чувствую. Перед глазами только пустота и звон в голове, но никакой боли. Пока никакой. Я стою, зажмурившись, зная, что сейчас сознание медленно и незаметно утопнет в бесконечной темноте. В густой тёплой грязи. Всё будет кончено как для меня, так и для него. Я уже хочу этого. Всё происходит слишком долго и я уже хочу утопить себя в этой сладкой горечи. Пусть она поглотит меня. Пусть слизь сомкнётся над моей головой, пусть мои члены увязнут, пусть жижа выдавит из меня все соки и отнимет каждую крупицу кислорода. Но и через минуту ничего не кончено. Я слышу плач Жени рядом с собой и поднимаю голову. Он не рыдает в голос, но я точно слышал, как он выпустил пистолет и теперь сидит, уткнувшись лицом в руки. - Вот и всё. - Шепчу я, поднимаясь и обхватываю его за плечи. Руки у меня трясутся от ещё не отошедшего страха, но тепло разливается по телу, словно я выпил чего-то горячительного. Я чуть приподнимаю его за подбородок, а он вдруг кладёт руки на моё лицо и притягивает к себе. Увлекает в поцелуй, впервые за всё это время выступая инициатором. Я чувствую слёзы на его щеках, чувствую краткие вздохи, когда он отрывается, чтобы набрать немного воздуха, и его неосторожное дыханье горячим облачком врывается ко мне рот.

***

      Жене не хватает голоса, чтобы выпустить этот стон. Его сознание выключено, как если бы он был совершенго пьян, так что ноги не держат и язык едва ли может пошевелиться, чтобы выдать что-то глупейшее. Мозги не собираются в кучу, под веками глаза разъезжаются в разные стороны. Он не понимает, не может понять чем он заслужил такое удовольствие. Руки, губы, дыханье Дождя, кажется, повсюду, как ползучие горячие щупальца. Одна рука подхватывает его под плечо, скользя по груди, заставляет голову откинуться, вторая рука отчётливо тянет за волосы. Не причиняя сильной боли, но ощутимо давая понять о желании заставить его выгнуться. Тянет за волосы назад, этой слабой болью только подчёркивая происходящее, усугубляя его, Жени, жалкое положение. Он не способен контролировать себя из-за охватывающих его пут, но не будь их он всё равно не смог бы даже пошевелиться. Он выгибается так, что у него хрустит спина. Горячее дыханье Дождя обжигает шею, обволакивает, прокатывается вниз, по ключицам, кажется, даже оставляя крохотные капельки пара на его сосках. Он растворяется в этих ощущениях, его разум мечется, он не знает куда себя деть. Ему страшно от того, как хорошо. Слишком, слишком хорошо. Так не бывает. Так не должно быть. Это невозможно физически, выдержать такое и не умереть. Человеческий организм не способен выдержать этого грубого и давящего, жадного, бесконечного удовольствия. Он тонет. Дождь беспощадно душит его, давит, сжимает в своих руках, царапает стискивающими бедро ногтями. Не даёт опомниться от подступающих волн. Он даже не способен вспомнить какое-нибудь стоп слово, слишком хорошо, чтобы помнить даже как тебя зовут. Даже, что ты вообще существуешь. Перед таким нужно предупреждать... Перед таким нужно придумывать стоп слова, чтобы едва прошевелить его губами, в последней и отчаянной попытке спастись от оглушительного и настигающего безумия. Но он сейчас не в том состоянии, чтобы суметь выдавить из себя хоть слово. Так хорошо, что даже стонать почти не получается. Стоны хриплые, срывающие голос. На краткие живительные моменты это отступает, на самую крохотную долю секунды, давая осознать, как этот ужас тебе теперь необходим. Член Дождя внутри, но он не толкается, заставляя забываться в этих руках, в волнах ощущений, бесконечно накатывающих, смывающих все мысли и снова убегающих, заставляющих тянуться за ними, тянуться за руками Дождя, погружаться всё глубже и глубже в горячую и солёную пучину этих губительных волн. Захлёбываться, задыхаться, тонуть. Он чувствует зубы Дождя на своей коже и выдыхает так истерически, что горло начинает саднить. Словно это на протяжении всей его жизни было его самой страшной тайной, самым мучительным и сладостным желанием - дать чужим зубам истязать своё тело до синяков. Подчиняться только этим рукам, этому голосу и зубам, сдавливающим его кожу, неумолимо и настойчиво. Совсем не больно и от этого ещё более мучительно. Он пытается просить Дождя сжать зубы крепче, но от удовольствия, тянущего вниз, как будто разрывающего его органы и топящего всё тело в истоме, он не может выдавить из себя ни звука. Но Дождь его чувствует. Его драгоценная жертва в руках дарит ему такое наслаждение, что его сошедший с ума организм уже подстроился на его сигналы, на волны, струящиеся по его телу, он знает чего хочет Женя. И когда нужно сжимает зубы, так что тот едва не начинает рыдать от того, как ему хорошо.       Это не любовь и не ненависть, это за границами двух этих понятий, за гранью их с Дождём понимания. Слёзы не прекращают струиться из глаз. Он в отчаянии кусает сдавливающую рот повязку, желая прокусить скользкую кожу, выпустить наружу хоть часть себя, чтобы не дать себе окончательно слететь с катушек. Дождь скользит по его телу медленно, мучительно медленно, впитывая его частицы, стараясь прочувствовать кончиками пальцев каждую клетку. Втягивая носом запах его кожи, проводит его кончиком по шее, убирая прядь взмокших волос, как будто вбирая в дыхательные пути крохотные капельки пота. Это даже не секс. Это акт истязания душ. Это акт надругательства над всеми мыслимыми моралями, акт подчинения их разумов друг другу, их грязного и неудержимого слияния. Кожа сплавляется, скручивается, как растопленное железо в пылающем водовороте. Они чувствуют каждую каплю вместе, каждое мгновение переживая на два тела, истекающих жидкостями друг в друга. Они не ощущают ни времени, ни пространства ни самих себя в нём. Только друг друга, только это губительное, душащее удовольствие, царапающее стальными когтями центр сознания, отбирая сущность, отбирая жизнь, отнимая и выскребая последние остатки разума из недр опустевших черепных коробок. Это два пульсирующих сгустка экстаза, сжимающихся, трущихся друг о друга, сплетающихся липкими нитями мокрых пальцев.       Что-то вдруг сокрушительно начинает нарастать, как собирающаяся во чреве тучи гроза. Неотвратимо и безбожно сдирая с них воспалённую кожу, срывая плоть с костей, собирая всё это в единый, всё увеличивающийся, рвущийся куда-то ком. Последнее, что помнит Дождь, как какое-то странное мановение заставило его впиться в тонкую шею зубами и изо всех сил попытаться втянуть в себя кожу, всосать её, впитать. Последнее, что помнит Женя, как в его мир горячего и мокрого экстаза вдруг ворвалось ледяное чудище, вонзившееся в его шею и заставившее этот огромный ком разбиться об острый каменный утёс, разметав остатки Жениного тела по вселенной в миллиардах и миллиардах частиц меньших, чем даже атомы.       Задыхаясь, Женя лежит на полу. Дыханье тяжёлое и даже причиняет боль. Где-то рядом тепло Дождя. Это единственная нить, которая вдруг ухватила его, теряющегося в пространстве, и самую малость связала с реальностью. Тот крохотный маячок, к которому он тянется, чтобы не утонуть в абсолютном безумии сейчас, в эти секунды болезненного восстановления, когда он пытается собраться по молекулам в ледяном безвоздушном пространстве. Дождь протягивает руку, блестящую от пота в свете тусклой лампочки, и лёгким движением расстёгивает тот ремешок, что сдавливает Жене рот. - Как же сильно... - хрипит Женя, едва чувствует способность говорить. - Как же сильно я тебя ненавижу.       Это мантра. Без этих слов он уже не представляет себе, что будет делать. Основы его сознания разрушены до крупицы и чудесные, молитвенные слова: "я ненавижу тебя" лишь слабая попытка его разума ухватиться за обломок скалы, чтобы не дать Жене окончательно пропасть и раствориться в этом человеке, как ядовитая эссенция. Моё божество.