Пришедшие из Темных Веков

Bivio (лат.) – перекресток

И земля давно не земля, а могила. И вода давно не вода, а кровь. Она совсем не помнит, когда это началось. Помнит только – как… Тогда еще багровыми лужами растеклась под ногами бессмертная кровь отца с матерью, безобразными кляксами расползлись по одеждам тяжелые, вязкие капли, мир стонами разорвался, а лицо, когда-то прекрасное, три зигзага шрамов украсили. И душа превратилась в руины. И семья упокоилась в канаве из грез. Она ступает по бесконечным дорогам, закутанная в плащ из мрака, со спадающей по спине чернотой волос. У нее в глазах тьма клубится, смешанная с чарами, три времени одиночества замерзли в воспоминаниях, а дом остался на изъеденной месивом уничтожения земле. Вокруг нее черные псы гонят зазевавшуюся добычу в место без возврата. Вокруг нее призрачная свита хороводы водит, уносясь в непроглядные небеса. Передвигает ослиными ногами, вселяющее в смертных ужас, привидение Эмпуса, скользит неподалеку проклятая любовью Ламия, чтобы не допустить в мир нового счастья, рычит вечно-голодный людоед Какус. Властвует она над сонмом чудовищ и призраков. Ужасных, никому не нужных, отвергнутых. Изгоями правит. И война та никогда не закончится. И мир не наступит на вересковых пустошах. Цепи, сковывающие не то, что юную богиню, титанов, оставляли черные, обугленные шрамы на запястьях. Тело скрючивало от боли: от мелких царапин, от бесчисленных синяков, от страшных ран. В глазах ненависть полыхала, когда смотрела, как величайшие боги, что миром однажды владеть будут, с дочерьми титанов развлекались. Великий Зевс перед ней на корточки садился, больно сжимал подбородок, внимательно разглядывал шрамы, что его силой оставлены были. - Что в тебе Уран разглядел, что силой великой наделил? – Шептал он, кривя губы в усмешке. – Что ты такое, что под твои ноги дороги, точно прирученные чудовища, ложатся и ведут, куда вздумается? - Что тебе за дело до этого, враг отца своего? – Отвечала богиня юная: вчера еще от света щурилась, сегодня в вони трупов захлебнулась. Наотмашь бил. Не больно. Унизительно. Чтобы место свое отныне знала. Уходил прочь, не тронув больше. Уходил прочь, невольно на груди ткань сжимая, там, где сердце его мрак сожрал, мрак метку оставил. Мрак, точно прирученный хищник, подчинившийся пока еще юной, но уже величайшей богине. Уходил прочь – ни себе, ни братьям – не предлагал. Зачем могучим богам касаться уродливой богини, касаться монстра, когда их кровати согревали золотоволосые красавицы? И смеяться боги да люди разучатся. И руки от мозолей саднить будут, вырывая новую могилу. То время еще Титаномахией обозвали. После баллады пели. После поэмы творили. Красиво. До отвращения. Рекой льется амброзия, наполняя золотые кубки до краев. Разносят угощения прекрасные нимфы, флиртуя с разомлевшими богами. Наполняют величественную залу трели музыки, которая льется из-под пальцев покровительниц искусства и науки, муз. Она величавая, темная. К ее слову теперь сам Зевс прислушивается, Гера в поклоне голову склоняет, смертные чтят наравне с тремя сыновьями могучего Кроноса. Она далекая, чуждая. Этому, тому, всем мирам. Она Титаномахию помнит. И забывать не собирается. Провалами черных бездн сталкивается с ней взглядом ужасный Аид, кивает – он тоже помнит, седые пряди на лоб падают. Мимо Немесида проходит – у них когда-то кошмар один на двоих, и память на двоих, и утрата тоже. Далеко от празднества Танат окровавленный клинок о траву вытирает – он с Гекатой был в том аду, до конца. Есть те, кто не забыли Титаномахию. Нет ей прощения. И тем, кто развязал войну, не поделивши власть. И честь ничего уж не стоит. И ненависть только прошлась мором по миру. Над поверженным врагом, над поверженным отцом замирали три брата, что мир уничтожили ради победы. С клинков их падал на разлагающуюся земную плоть багровый яд. Силы не скованные ничем более вырывались на волю. Там пропахло все гнилью. Там трупы смердели, керы летали над братскими могилами, припадая к кровоточащим ранам и своих, и чужих. Там с небес пепел падал, подобно тлеющему снегопаду, оставляющему ожоги. Там издыхало все. В агонии. Падали к ее ногам цепи, в которых всю Титаномахию проходила – богиня с тремя шрамами на лике, богиня, что рабскую долю узнала. Зевс ее за волосы хватал, подводя к верховному титану: даже мертвому – вселяющему ужас, даже побежденному – готовому восстать. Он вздергивал ее на носочки, подставлял к горлу сияющую молнию, шептал на ухо: - Запечатай его! Навек, на бесконечность! Чтобы никто и никогда! Чтобы до конца времен и после ни один бессмертный ли, смертный ли не смог снять оковы! - Почему ты… думаешь… что я могу это сделать? – Спрашивала, задыхаясь, чувствуя, как в нос бьет вонь, поджаривающейся бессмертной плоти, ее. - Ты можешь, - рычал теперь уже Верховный бог, – Только ты и можешь. Падала на колени, когда отпускали ее. Сплевывала кровь, давилась смердящим воздухом. - Это будет нашей тайной, - говорил Посейдон, наблюдая, как вновь оживают и сливаются воедино части расчлененного тела Владыки-Титана. - Постыдной тайной, - эхом откликалась богиня; мрак, выпуская на волю, силу, что разглядел Уран когда-то, что сдерживал когда-то. Она с глазами поверженного Кроноса встречалась, своими глазами встречалась – тьмой затопленными. Низвергала в Тартар. Запоминала. Расплачиваться начинала. Проклятием за проклятие. И не наступит никогда мирного мгновения. И не очистится жизнь от проклятия. Приходить к вратам в Тартар стало привычкой. Вдыхать-выдыхать, слышать крик – бесконечный, ужасный, в единой ноте звучащий – тех, кто запечатан в беспросветной мгле. Садится устало на камень. - Снова здесь, трехликая? – Насмешливо слышится из глубины. - Всегда, Котт, - отвечает, устало. - Когда ты смиришься уже? – Поворачивает свои пятьдесят голов, приставленный охранять черные врата, гекатонхейр. Поворачивает и дрожит земля от землетрясений, вырастают горы, тонут острова. Она смотрит на руки свои, скованные цепями, в Титаномахии закаленные. Она когда-то юной была. И счастливой. И, может быть, свободной. Она когда-то пленена была. И сломлена. Наверное, им показалось. - Никогда не смирюсь. Она сейчас всего лишь ждет, когда цепи крошевом опадут к ее ногам. И тогда шрам, что оставила она великому Громовержцу, во времена самой ужасной войны… …закровоточит вновь.