Бутафория

На костяшках правой руки выступает кровь. Боль даёт о себе знать не сразу. Проходит буквально полминуты, и рука начинает гореть огнём. Кровь капает на белую плитку, ноги трясутся. Я нахожусь в шоковом состоянии, а Вильям продолжает ломиться ко мне в уборную. Нужно как-то… что-то… сделать, сказать. Что угодно, чтобы Магнуссон перестал колотить в дверь и орать, как потерпевший. — Хватит стучать, извращенец. Я просто подскользнулась. — Я слышал звук разбитого стекла. Что случилось? — по голосу я понимаю, что Вильям нервничает. Ну, мягко сказано. Переживает. Нет, тоже мягко сказано. Он в таком же шоке, как и я. — Иди спать, все нормально. Я просто уронила… стакан с водой, — уверяю я, трясущимися ногами пытаясь вытереть кровь. Но она размазывается, и я делаю только хуже. — Пришла в туалет, чтобы воды попить? — Вильям, всё нормально, правда, — ладонь прислоняется к двери, я очень надеюсь, что он поверит. Только одна проблема — разбитое зеркало никакими словами и утешениями не исправишь. Да и осколки в раковине, их следует убрать. Кровь вытереть — не проблема. Но всё остальное… Да и раны на правой руке, их следует обработать. — Ладно, сделаю вид, что поверил, — Вильям отходит от двери, и, судя по удаляющимся шагам, направляется в свою комнату. Далее я слышу, как закрывается дверь. Он ушёл. Теперь я могу здесь спокойно прибраться. Чёрт возьми, зеркало. Внимательно я осматриваю середину, куда ещё минуту назад так смачно припечаталась кулаком. От этой ужасной вмятины, словно паутинка, в разные стороны бегут трещины. Зеркало ничем не исправишь. Нужно придумать, как всё это объяснить Вильяму. — Полная задница, — выдыхаю я, — просто. Блядь. Словами не описать, как же мне сейчас страшно. Я даже перестаю чувствовать ноющую боль в костяшках. Кровь продолжает капать вниз, я не обращаю внимание. Нужно придумать, что сказать Вильяму. Что я ему, чёрт возьми, скажу? Чистила зубы, и решила продырявить зеркало зубной щёткой? Не поверит. Ударилась об зеркало головой? Решила помолиться и случайно впечаталась лбом в зеркало? Да, только молитва мне уже сейчас не поможет, как ни шути. Дело серьёзное. Может, сказать правду? И почему этот вариант стоит последним в моём списке объяснений? Нахожу в шкафчике бинт и перекись, кое-как забинтовываю руку. Теперь мы с матерью похожи. У неё такие же порезы, только на ладони. Это единственное, чем мы с ней схожи. Интересно, как у неё дела? Нет, сейчас не время думать о матери. Мне следует вытереть капли крови с кафеля. Чёрт, ещё и на ногу немного попало. С горем пополам я делаю все свои дела и заранее помолившись, дёргаю дверь на себя. Моё лицо врезается в широкую грудь Вильяма. От него пахнет мужским одеколоном. Такой приятный запах, с лёгкими нотками мускуса, жасмина и ванили. Кажется, я слышу запах рома. Может, показалось. — Думала, я так просто уйду? Я слышал… — он замечает бледность моего лица, затем разбитое зеркало (осколки я заранее завернула в полотенце, а полотенце засунула в шкафчик над ванной — гениально), — что случилось? — взгляд парня падает на перебинтованную руку. — Вильям, пожалуйста, — умоляю я, — поговорим об этом завтра? Я не смогу объяснить. Хотя, завтра тоже не смогу. — Пойдём, — парень без лишних вопросов хватает меня за здоровую руку и тащит вниз по лестнице. Мы идём, держась за руки. Как глупо. Я чувствую себя полной дурой. По пути на кухню он щёлкает включатель и рывком усаживает меня на стул. Мне уже не страшно, зато рука, как ненормальная, начала болеть ещё сильнее. — Внутри могли остаться осколки, — объясняет Вильям. — Нужно проверить. — НЕТ! — я резко вскрикиваю, от чего Магнуссон подпрыгивает на месте. — Я сказал, нужно проверить, — настойчиво говорит он. — Всё нормально. Правда, — молю я. — Не нужно, я уже забинтовала. — Я забинтую заново. — Вильям, — я подрываюсь с места и понимаю, что мои ноги снова трясутся. Уже от стыда. — Сядь и заткнись! — гаркает он, и я тут же падаю обратно на стул. Парня хватает ровно на два раза. На третий он начинает выходить из себя. Понимаю, нервы ведь не железные. Вильям тем временем достаёт пинцет, спирт и вату. Быстрым движением он разворачивается на пятках и садится прямо напротив меня. — Клади руку на стол. Быстро, — рычит Вильям. Проще послушаться, нежели спорить. Осторожно он разбинтовывает мою кисть. Я с шипением прикусываю нижнюю губу. Мельком глянув на это месиво, замечаю, что раны всё ещё кровоточат. — Чёрт, — качает головой Магнуссон. — И как же тебя угораздило? Молчание. Вильям выливает полбанки перекиси прямо на мою кисть, и быстрым движением руки начинает шарить там пинцетом. — Больно! — мой вопль, думаю, даже отец услышал. Из другого города. — Терпи, — ласково говорит Вильям. — Кажется, я вижу осколок. Действовать нужно очень быстро, иначе кровь снова выступит на поверхности и помешает увидеть осколки. Через пять минут боли и крика, Вильям, кажется, достаёт последний маленький осколок. Мы потратили на это дело три банки спирта. Магнуссон тем временем успевает залить себе в горло остатки коньяка, который стоял на той же полке, где и медицинский спирт. Рана перестаёт так сильно болеть. Терпимо. Вильям перебинтовывает мою руку, и вот настал тот самый момент. Неловкий разговор. Давай, задавай вопросы. — Лучше скажи мне правду, — говорит парень. — Без лишних подробностей. — Я зашла в уборную умыться, и увидела в зеркале отражение Вильде. Магнуссон напрягается. — В смысле, Вильде сейчас находится в доме? — не понимает он. — Нет. Мне показалось. Галлюцинации, наверное. Всё это можно списать на психическое расстройство. Стресс и всё такое, — отмахиваюсь я. — Расскажи, что с тобой происходит, — просит Вильям. — Это скучно, — продолжаю отпираться я, но тут мою забинтованную руку накрывает тёплая ладонь парня. — Я хочу знать. Может, на всякий случай, вынесу оставшиеся зеркала куда-нибудь подальше отсюда, — смеётся он. — Отец бросил нас и уехал в другой город. Я даже не знаю, что произошло. Мать винит во всём себя. Вернее, так было до сегодняшнего дня. После того, как… — я запинаюсь, но Вильям сжимает мою руку, — …как ты развесил эти плакаты по всей школе, я решила зайти домой и увидела, как мать занимается сексом с каким-то незнакомым мне человеком. Ещё вчера она клялась в том, что хочет вернуть отца. В итоге Ева уехала с матерью на выходные, я созвонилась с отцом впервые за два или три месяца, и узнала, что он тоже уехал. Мне некуда было идти. Поэтому я решила написать тебе. Но не думай, что я извинилась ради того, чтобы ты впустил меня в дом. — Почему ты не поговорила с матерью? — спрашивает Вильям, во время моего монолога ни разу не удивившись. — Не знаю. Не захотела. Она врёт мне прямо в лицо. И всё это время врала, понимаешь? — Не понимаю. То, что она трахается с незнакомым ТЕБЕ человеком, не даёт тебе права сбегать из дому. — Я сказала маме, что уезжаю к Еве. Собрала вещи и… — Послушай, Нура. Тебе стоит поговорить с матерью. Это важно. Твоя мать должна знать, что с тобой происходит. Чайник закипает. — Ты будешь чай? — Я хочу спать, — отмахиваюсь я. — Слушай, — его рука по-прежнему накрывает мою перебинтованную кисть, — прости, пожалуйста, за то, что развесил эти плакаты. Это было по-детски, и очень глупо с моей стороны. — А с моей стороны было глупо воровать твой телефон. Пальцы Вильяма находят мой мизинец. Вернее, половину мизинца, остальное перебинтовано. Он прислоняется своим пальцем к моему и говорит: — Значит, мир? Больше не будешь бить мои зеркала? — Постараюсь, — с улыбкой на лице я киваю. Кажется, боль отступает. Душевная и физическая. Мне становится легче.