Бутафория

— Исак и Юнас подогнали отличную дурь, — говорит один из парней. Я закатываюсь под кровать в надежде, что обо мне забыли. — А где та смазливая блондиночка? Вот чёрт. — Не знаю, только что здесь была. — Я видел её на полу. Кто-то начинает тащить меня за ногу. — Нашёл! — радостно вопит парень, выдыхая дым прямо мне в лицо. — Ты нас боишься? Все начинают громко смеяться. — Ей есть чего бояться. — Стойте! Нужно завязать ей глаза. — Может, усыпим её? — Вальтер, ты придурок? Зачем говорить вслух? — А зачем ты назвал моё имя? — Она всё равно запомнила наши лица. — Может, отпустим её? Будто ничего не было? — А я хочу, чтобы было. Кто-то быстрым движением набрасывает мне на глаза какую-то тряпку сзади, и завязывает где-то под затылком. Мне не остаётся ничего другого, как начать кричать во всю глотку. — Вильям! — Она знает Вильяма? Может, они трахаются? Ему может не понравиться то, что мы сейчас с ней сделаем. — Да мне похуй, он сам сказал — ебите кого хотите. — Да, верно. С меня начинают стаскивать кофту, и я кричу ещё громче: — Вильям! — Может, заткнём ей рот чем-нибудь? Кто знает, у Вильяма есть секс-игрушки? — Вильям!!! — ещё громче ору я. Господи. Кто-нибудь. Пожалуйста. Сон начинает сбываться. Чёрт возьми. Чёрт. Чёрт! — Не надо. Я девственница! — умоляю я. — О-о, Рикки, это по твоей части, — ржёт один из Пенетраторов. — На хера ты назвал моё имя?! — возмущается парень писклявым голосом. — Да какая разница? Она всё равно ничего не сможет доказать. — Здесь точно нет камер? — Нет, не думаю, что Вильям любит записывать свой секс на видео. — А вдруг он извращенец похуже, чем мы с вами? — Хуже нас с вами не бывает. Ну, разве только те, кто трахают собак — они настоящие извращенцы. — Зоофилы, — подсказывает кто-то. — Да, точно. — Помогите!!! — ору я, заметив, что музыка на первом этаже стала тише. Вдруг меня услышат? Наверняка кто-то сейчас мог проходить мимо. — Тресни её по голове чем-нибудь, и приступим к делу, — говорит один из них басом. — Я не бью девушек, я их просто… — Насилую, — ржёт парень-басист. С меня начинают медленно стягивать штаны вместе с трусами. Лифчик эти парни решают оставить в покое. Дрыгая ногами, как в езде на велосипеде, я пытаюсь зарядить в нос хоть кому-нибудь из этих уродов. Боже, мамочка, почему я не полетела с тобой в Париж? К чёрту учебу, если помимо уроков и оценок, меня насилуют ещё и парни? К тому же, Пенетраторы. Я и подумать не могла, что эти придурки могут опуститься до такого уровня? Им что, совсем некого трахать? Да любая первокурсница прыгнет на член любому из них, ради повышения популярности в школе. Это же у нас, блядь, так важно — статус повысить. Неважно, какой ценой. — У кого-нибудь есть смазка? — И презервативы. Мало ли, чем она болеет. — Она же девственница, дибил. — Думаешь, я хочу испачкать член кровью? Я не настолько ебанутый. — Забыл, что ты у нас помешан на гигиене. — А я, пожалуй, буду без защиты. Так приятнее. Одобрительный смех доносится до моих ушей прежде, чем кто-то начинает медленно входить внутрь. Холодными пальцами парень, который пытается разорвать девственную плеву, думает, что если помассировав клитор, дело пойдёт быстрее. Больно. Чёрт, как больно! В меня словно засовывают биту с гвоздями. Блядь. Я начинаю кричать, выкрикивая различные имена, которые всплывают в голове. Кажется, я звала Еву, Вильде, Исака, Вильяма, по несколько сотен раз. Просила прощение у отца. Ненавидела себя за такую глупость — прийти сюда было ошибкой. Я сама во всём виновата. Как себя поставишь в обществе, так оно и будет тебя трахать. Раком, или мысленно. В данном случае, раком. Если бы я повела себя более уверенней, может, всего этого бы и не было. Я сама позволила этому парню отвести себя на второй этаж. Доверилась этим уродам. И вот что из этого вышло. — Кажется, я вошёл, — радуется тот, кто продолжает упираться ладонью мне в спину. Начинает наращивать темп. Боли уже нет. Тело словно одеревенело. Мне остаётся лишь уткнуться щекой в стол, потому что сил кричать не осталось. Я больше не девственница. Меня изнасиловали, и будут делать это до тех пор, пока им не надоест. Что же я скажу маме, когда она приедет? Нет, я никогда не расскажу ей об этом. Она не узнает. Я лишилась отца, не хочу потерять доверие собственной мамы. Это будет последней каплей. — Теперь я, — говорит кто-то слева от меня. Парень высовывает из меня член, и тело пронзает болью, которая отдаёт в стопы ног, в костяшки пальцев на руках, в спину, в голову, и в то самое место, куда ещё секунду назад долбился один из находящихся здесь мразей. В меня снова проникает пульсирующий член, который кажется в два раза больше, чем предыдущий. — Смотри, не порви её на части. Мой крик звоном отдаёт в собственные уши. Я едва могу слышать происходящее. Разговоры в другой части комнаты, чей-то смех, сомнения, стоит ли продолжать и вообще находиться здесь. Я умираю. Кажется, я никогда не смогу смотреть людям в глаза. И то, что мне захотелось сделать (впервые в жизни) ужасает до мурашек по телу. Мне хочется убить каждого в этой комнате. Каждого, кто хоть один раз подумал о насилии над девушкой. А того, кто лишил меня девственности путём насилия — сжечь, предварительно засунув иголки под его ничтожные ногти. Таких людей нужно убивать. Сразу. На месте. Не думая. Я понимаю, что, поставь меня перед этой шайкой, дав в руки пистолет, я не дрогну. Кто-то начинает ломиться в дверь. — Помогите, — хочется, чтобы это было криком. Но я едва выдыхаю это единственное слово и теряю сознание. Руки падают со стола и висят в воздухе. Парень, насиловавший меня, достаёт член, и, судя по звукам, отходит к двери. Все в этой комнате замирают. Я даже не слышу собственного дыхания. И сердце едва бьётся. Мои руки свободны. Меня никто не насилует. Правая рука с огромным трудом поднимается и приспускает повязку на глазах. Парень с членом в руке прислушивается к происходящему за дверью. Музыка на первом этаже не играет. Нас окружает лишь тишина и собственные мысли. Я буквально чувствую леденящий кровь ужас этих парней, их осознание того, что же они натворили, и соучастниками чего сейчас стали. Секунда. Две. Три. Резкий грохот — и дверь вылетает из петель, падая на паркет. В комнату врывается толпа людей в сопровождении Исака, Юнаса и того самого двухметрового парня, который целовался с нашим голубым мальчиком на кухне. Мне становится так стыдно — невыносимо стыдно. Ведь я стою раком, без трусов, в одном лишь лифчике. На носу та самая повязка, которая должна была спасти этих парней от наказания. Слёзы катятся по щекам, и у меня даже нет сил, чтобы поднять руки и вытереть лицо. Примерно шестеро парней набрасывается на толпу Пенетраторов, а те даже не сопротивляются. Кто-то из друзей Юнаса снимает происходящее на камеру в качестве доказательства. Начинается настоящая бойня. Во всей этой суматохе я нахожу свои трусы, трясущимися руками натягиваю их на себя, и в толпе сцепившихся ребят я замечаю свою лучшую подругу. Её зарёванное лицо говорит мне о том, что с ней что-то случилось. Чёрт возьми, Ева, зачем мы здесь? Лучше бы остались дома. Рыдающая подруга трясущимися ногами подходит ко мне, поднимает с паркета, набрасывает на меня знакомую джинсовую куртку Юнаса, и мы выбегаем из этой чёртовой комнаты. Ева ведёт меня на первый этаж. Я нахожу свою обувь, и мы уходим из этого дома. Внизу я мельком замечаю ошарашенные взгляды девушек, которые ещё недавно купались в бассейне. Читаю в их глазах сочувствие и ужас, который они сейчас испытывают, глядя на меня. А я ничего не чувствую. Кажется, я никогда не стану такой, как прежде. И это, на самом деле, очень пугает. Ева не перестаёт плакать, а я с окаменевшим лицом выхожу на улицу и замечаю машину, припаркованную у ограды. Такси уже ждёт в двадцати метрах от нас. Дверь чёрной машины Вильяма открывается, и оттуда выходит побелевший от ужаса Магнуссон. Осознаёт, что со мной случилось. Понимает, кто может быть к этому причастен. Быстрым шагом он направляется к нам, но прежде чем я успеваю услышать от него хоть слово, Ева усаживает меня на заднее сидение, сама летит к пассажирскому, закрывает дверь и говорит: — В темпе, водитель. Не останавливайся.