Судмедэксперт

      В кабинете Антонио царила угнетающая, почти зловещая атмосфера. Здесь не было места ничему человеческому: ни фотографиям, ни забытой кружке с кофейными разводами, ни малейшим следам привычной жизни. Порядок был хирургическим, стерильным, как в операционной, где каждый предмет лежал на своём месте с холодной беспристрастностью.       Дверь отворилась с мягкой, почти нарочитой вежливостью, от которой по спине пробегал неприятный холод. Докладчики вошли один за другим, выстроившись в строгую линию, как привыкли являться к сильным мира сего. Однако шаги их были медленными, неуверенными, лишёнными твёрдости — такие движения бывают у людей, чей страх сковал не только душу, но и само тело, превратив его в оцепеневший механизм. Антонио восседал за столом с пугающим спокойствием. Его лицо не выдавало ни тени эмоций, но взгляд был лишён всякой человеческой теплоты. Он не искал правды в словах или лицах — он выискивал слабость, уязвимую трещину в броне. Первый из докладчиков с опаской положил папку на край стола, словно надеялся, что тонкие листы бумаги способны стать хоть каким-то щитом. — Рокудо не нашли, — начал он, голос дрожал, но он старался держаться. — Мы проверили всё, пытались отследить его пламя, но это не дало результатов. След оборвался.       Пауза, последовавшая за этими словами, не была пустой. Она давила, словно вязкая, тёмная вода, в которой невозможно пошевелиться без усилия. Антонио медленно поднял глаза, и в этом движении чувствовалась угроза. — Ещё раз, — произнёс он тихо, но с такой пугающей ровностью, что воздух в комнате стал тяжелее. В этом голосе читалось неизбежное: живым отсюда не выйти. Докладчик попытался повторить, но уже на втором слове запнулся. Не от волнения, а оттого, что мысли вдруг перестали складываться в цельные предложения. Словно кто-то невидимый вторгся в его разум, переставляя простейшие элементы: память, логику, само чувство времени. Он моргнул, но это не помогло. Это была не усталость. Это было вмешательство.       Воздух в кабинете сгустился, но не снаружи — внутри черепа. Давление подступило к вискам, к затылку, к самому центру сознания. Физической боли не было, но ощущение, будто тебя разрывают на части изнутри, заставляло разум кричать. Мысли звучали одновременно чужими и родными, как эхо, которое не можешь заглушить. Докладчик отступил на шаг, не понимая, почему сделал это. Его воля расслаивалась, дробилась на осколки. Он пытался удержать простое «я должен объяснить», но фраза рассыпалась ещё до того, как становилась словами.       Страх в комнате обрёл новую форму. Это был уже не страх наказания, а ужас потери себя — перестать различать свои мысли от навязанных, сомневаться в очевидном, забыть собственное имя. Второй докладчик открыл рот, чтобы вмешаться, но тут же захлопнул его, осознав с леденящей ясностью: любое слово здесь может стать последним, произнесённым его настоящим «я».       Кто-то дёрнулся к двери. Антонио перевёл взгляд — и это движение отозвалось щелчком в мозгу, не болью тела, а болью осознания: тебя можно выключить, как свет. Твоя личность — не крепость, а хрупкая комната без замков. Один из людей резко схватился за грудь, не от физического недуга, а от паники, накрывшей его волной — тело среагировало раньше разума. Другой попытался заговорить, но язык стал тяжёлым, слова больше не принадлежали ему. Третий замер, глядя в пустоту, и это было страшнее крика: взгляд человека, у которого внутри воцарилась тишина, потому что там больше некому спорить с самим собой.       Антонио поднялся из-за стола. Его движения были медленными, плавными, как у хозяина, проверяющего порядок в своём доме. Он обошёл стол с пугающей неторопливостью. — Никто не знает, куда он делся. Никто не может найти его пламя, хотя оно сейчас крайне нестабильно, — произнёс он почти буднично, словно обсуждал незначительную оплошность. — Значит, вы бесполезны.       Эти слова упали не как оскорбление, а как приговор. И вслед за ними ментальное давление стало ещё плотнее, острее, беспощаднее. Словно Антонио перестал «наблюдать» и начал «ломать». Они падали один за другим — без героизма, без времени на мольбы. Это не было смертью в привычном смысле: их личности стирались, разумы гасли, оставляя лишь пустые оболочки, которые больше не могли держаться на ногах. Антонио усилил воздействие, и последние искры сознания гасли с отвратительным хрустом — он выжигал их изнутри, заставляя тела корчиться в агонии, пока воля не исчезала полностью. Кровь сочилась из носов, ушей, глаз, когда сосуды лопались от напряжения, а конечности дёргались в конвульсиях, будто марионетки с обрезанными нитями. Один из них, сопротивляясь до последнего, издал хриплый, нечеловеческий вопль, прежде чем рухнуть с вывернутыми конечностями, его лицо застыло в гримасе ужаса, словно он увидел нечто невыносимое в последние мгновения. Кабинет окрасился их мучительной гибелью, но Антонио не дрогнул, наблюдая, как жизнь покидает их тела с холодной, почти хирургической точностью.       Последний ещё цеплялся за крупицы разума, в его глазах читалась немая мольба, чисто животная: «пусти». Но взгляд Антонио был неумолим, как бездна, и вскоре кабинет стал таким, каким был задуман изначально: тихим, стерильным, идеально упорядоченным. Теперь порядок включал и то, что никто из вошедших не выйдет отсюда живым. Антонио вернулся за стол, поправил папку с таким видом, будто произошла лишь досадная канцелярская ошибка, а не жестокая казнь. Затем потянулся к телефону, с безмятежной холодностью выбирая следующего, кто придёт с неизбежным «никто не знает».

***

      Штаб Варии встретил их не приветствиями и не бдительной охраной, а гнетущим ощущением, будто сами стены пропитаны чужой, враждебной волей. Холодный камень, гулкие коридоры, свет, который не греет, а лишь подчёркивает мрак — всё здесь кричало о том, что это не место для спокойных разговоров. Это был мир, где всё решалось силой, привычкой и страхом.       Занзас шагал впереди, как хозяин, которому не нужно оглядываться, уверенный в своём праве владеть каждым дюймом этого пространства. Тсуна держался на полшага позади, но не из почтения — так он мог лучше видеть окружение, углы, людей, возможные пути отхода. Они не успели пройти и половины коридора, как из бокового прохода раздался торопливый, резкий стук каблуков — звук, слишком быстрый для привычной размашистой походки Луссурии.       Он вылетел из тени почти бегом, и редкая для него паника исказила лицо, лишив его привычной маски улыбки. Тсуна заметил это мгновенно: если Луссурия бежит, значит, случилось нечто по-настоящему страшное. Целитель подлетел к ним, переводя дыхание, его обычно лёгкий тон дрогнул от напряжения. — Занзас-сама… Савада-кун… Занзас остановился, его взгляд стал острым. — Говори. Луссурия сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но голос всё равно выдал страх. — Рокудо… его начало трясти. Он… будто вырывается. В комнате всё залито его пламенем. Оно повсюду, оно давит, режет воздух. Мы не можем подойти. Любая попытка — и людей отбрасывает. Комната словно запечатана. Даже Фран не может пройти. Тсуна сделал шаг вперёд, его лицо напряглось. — Где? Луссурия машинально указал направление. — Там. Дальше по коридору, вниз, правое крыло. Но я предупреждаю, Савада-кун, туда… Тсуна сорвался с места, не дослушав. Он бежал так быстро, что его шаги отдавались гулом в каменных стенах. Холодный коридор мелькал перед глазами, повороты резали пространство, но он не сбивался. Внутри него нарастало знакомое чувство — не страх, не паника, а острая, почти физическая необходимость. Словно кто-то натянул невидимую нить, связывающую его с Мукуро, до предела, и она грозила порваться. Позади раздался спокойный, короткий голос Занзаса: — Не убейся по дороге, мусор.       Тсуна не ответил, даже не обернулся. Он уже чувствовал. Ещё до двери в правом крыле воздух изменился, стал плотнее, тяжелее, будто коридор заполнило смесью жара и ледяного холода. По коже пробежали мурашки. Его собственное пламя инстинктивно шевельнулось, поднимаясь защитным слоем, как невидимый доспех. У самой двери стояли люди Варии, но держались на почтительном расстоянии, как от открытого огня, готового опалить при малейшем приближении. Дверь в комнату Рокудо была закрыта, но это мало что значило: из щелей сочилась странная, дрожащая аура, а свет, пробивающийся сквозь них, был неровным, тревожным, словно внутри не комната, а разбушевавшаяся буря.       Пламя Тумана не горело в привычном смысле — оно давило, нарушало восприятие пространства, заставляя воздух вибрировать с такой силой, что зубы невольно сжимались от дискомфорта. Тсуна подлетел к двери и замер на шаг, оценивая обстановку внимательным, напряжённым взглядом. Атмосфера была пропитана угрозой, каждый вдох казался усилием, а невидимая тяжесть, исходящая из-за двери, словно пыталась оттолкнуть его, сломить волю ещё до входа. — Его трясёт давно? — бросил он, не глядя на охрану. Один из людей ответил быстро, с облегчением, что наконец появился кто-то, способный понять происходящее. — Несколько минут. Сначала просто дрожь, потом всплеск. Мы пытались открыть, но нас откинуло. Один… — голос запнулся, — один ударился о стену, едва выжил. Тсуна сжал кулаки, его взгляд стал твёрже. Занзас подошёл следом, не бегом, но вовремя. Его взгляд на дверь был скорее раздражённым, чем встревоженным, будто перед ним не угроза, а досадная помеха. Луссурия догнал их, всё ещё тяжело дыша, его лицо искажала тревога. — Он не приходил в сознание, — торопливо добавил целитель. — Но пламя… оно как будто сопротивляется. Словно его что-то дёргает изнутри. И оно растёт. Тсуна не спросил «что». Он уже подозревал. Антонио. В груди вскипела волна негодования, в первую очередь к себе — за то, что не забил тревогу раньше, когда Мукуро перестал выходить на связь. Отбросив мысли о самоуничтожении и самобичевании, он шагнул ближе к двери. Волна давления ударила в лицо, как порыв ледяного ветра, смешанного с жаром. Кто-то из Варии инстинктивно выкрикнул: — Не подходи! Но Тсуна не отступил. Он усилил своё пламя, собирая его в плотный щит вокруг тела, готовясь к столкновению с неведомым. — Я зайду, — сказал он тихо, но твёрдо. Луссурия в ужасе качнул головой. — Савада-кун, ты не понимаешь, там… — Понимаю, — перебил Тсуна. Занзас усмехнулся, его голос был холоден и насмешлив. — Пусть попробует. Если умрёт — сам виноват. Тсуна резко повернул к нему голову, его взгляд вспыхнул. — Если он умрёт, мы потеряем единственную ниточку к Антонио. И ты это знаешь. Занзас не ответил, но его глаза сузились. Тсуна выдохнул, сосредоточился и положил ладонь на дверь. Дерево под пальцами было тёплым, почти горячим, будто за ней действительно бушевал пожар. Он собрал пламя в точку, не для удара, а для прохода, пытаясь создать себе «коридор» сквозь давление, протиснуться между порывами чужой бури. — Откройте замок, — коротко приказал он охране. Один из людей заколебался, бросив взгляд на Занзаса. Тот кивнул едва заметно. Замок щёлкнул, и в тот же миг дверь чуть не сорвалась с петель: изнутри хлынула волна пламени, воздух ударил с такой силой, что стоящих рядом отбросило назад. Тсуна шагнул вперёд, принимая эту волну в свой щит, и протолкнул себя внутрь. Дверь распахнулась, и коридор на миг озарился мерцающим, тревожным светом чужого пламени.       Внутри комнаты царил хаос, словно граница между реальностью и кошмаром была разорвана. Воздух дрожал, свет ломался на рваные полосы, а пламя Тумана висело не как огонь, а как живая завеса, давящая на разум, путающая расстояния, делающая каждый шаг неверным, зыбким. Давление было почти физическим, оно сжимало виски, заставляло мозг бороться с невидимой силой, которая пыталась исказить само восприятие. Каждый вдох отдавался напряжением, каждый звук казался искажённым, как будто само пространство вокруг не желало подчиняться законам природы.       Савада протолкнул себя вперёд, удерживая собственное пламя как щит. Чем ближе к центру, тем сильнее становилось ощущение, что пространство сопротивляется, словно вода, отталкивающая пловца. Кровать он заметил не сразу. Сначала взгляд зацепился за аппаратуру — датчики, провода, экраны, на которых цифры взлетали вверх, мигали, сигнализируя тревогу. И лишь потом он увидел Рокудо.       Тот был в агонии. Его тело сотрясали рывки, словно невидимые нити дёргали его изнутри, выкручивая кости и мышцы. Лицо побледнело до меловой белизны, губы дрожали, в уголках рта проступила кровь, алая и вязкая. Глаза были закрыты, но выражение лица кричало громче слов: внутри шла борьба, жестокая и неравная, где он был не охотником, а жертвой.       Савада замер на секунду, заставляя себя не поддаваться панике. Он быстро оценивал всё: частоту всплесков на экране, то, как пламя Тумана не просто вырывается наружу, а словно пытается сбежать из тела, но, не в силах этого сделать, бесится, разрывая своего носителя с каждым мгновением всё сильнее. Ему нужно было не победить пламя, а удержать человека.       Интуиция, острая, почти болезненная, подсказала единственный путь. Кольца. Не просто украшение, а якорь. Савада резко шагнул ближе, выдерживая давление, и схватил Рокудо за руку. Пламя Тумана яростно дёрнулось вокруг, попыталось оттолкнуть, ослепить, запутать, но Савада удержал контакт, стиснув зубы от напряжения. Пальцы нащупали кольцо Вонголы.       Он снял его быстро, почти украдкой, и тут же спрятал в карман, сжав в ладони. Затем так же стремительно снял все кольца Ада и убрал их в другой карман, чтобы исключить любое влияние.       Глубоко вдохнув, он начал поглощать пламя Тумана. Это не походило на привычное взаимодействие с пламенем хранителя, когда оно узнаёт своего, поддаётся, откликается. Здесь пламя было чужим даже самому Рокудо. Оно билось, выворачивалось, рвалось наружу, словно запертый зверь. Когда Савада потянул его на себя, оно впилось в его сознание ледяными когтями, пытаясь сбить, запутать, внушить ошибку. Но Савада держал одну мысль как стержень: не дать ему уйти и не позволить разорвать тело Рокудо изнутри. Минуты растянулись в бесконечность. Давление то спадало, то возвращалось с новой силой, накатывая волнами. Пламя то сжималось до точки, то расползалось по комнате, угрожая задушить всё вокруг. Аппаратура пищала, то стихая, то снова срываясь в тревожный хаос. Савада не отпускал руки, даже когда мышцы горели от напряжения, а дыхание становилось рваным, как после долгого боя. Прошёл почти час. Наконец пламя перестало метаться по комнате сплошной бурей. Оно стало тише, плотнее, собраннее, словно его загнали обратно в рамки, заставили вспомнить форму. Свет перестал резать воздух. Пространство больше не ломалось, не искажалось. Рокудо всё ещё выглядел плохо, бледным, измождённым, но теперь не казалось, что его разорвёт изнутри в любую секунду. Савада отпустил выдох, который держал слишком долго, и почувствовал, как ноги предательски подкашиваются. Силы закончились резко, будто кто-то выключил свет. Он осел возле кровати, спиной к её краю, и на миг просто смотрел на Рокудо, пытаясь сложить в голове главное.       Пламя было словно не его. Оно не «держалось» в теле как часть владельца. Оно стремилось покинуть тело, но не могло, будто кто-то заковал его, пришил к сосуду, превратив в пленника. И от этого оно сходило с ума, разрушая носителя. Савада понял: дальше будет только хуже, если не принять меры, которые он не хотел бы принимать. Придётся обратиться к Виндиче. Не ради наказания, а ради оков, способных удержать и человека, и пламя, пока не станет ясно, что именно сделали с Рокудо и как это развязать. Это не мягкая помощь, а грубая необходимость. Эта мысль стала последней ясной. Комната качнулась перед глазами. Зрение по краям потемнело. Савада попытался подняться, но тело уже не слушалось.       Он успел услышать, как дверь распахнулась, и кто-то ворвался внутрь, не заботясь о приличиях. Луссурия оказался рядом мгновенно, подхватив Саваду на полупадении, не дав ему удариться о пол. Савада хотел сказать, чтобы не трогали кольца, чтобы не подходили близко, чтобы следили за Рокудо, но язык не повернулся. Сознание покинуло тело. В комнате впервые за долгие минуты воцарилась настоящая тишина. Саваду вынесли из комнаты осторожно. Луссурия держал его на руках с удивительной уверенностью, без привычного театрального поведения, и это было самым тревожным признаком: даже он перестал играть. Коридор встретил их мрачной тишиной, в которой люди Варии переглядывались коротко и напряжённо. Никто не задавал вопросов. Все видели достаточно.       Занзас вошёл в комнату Рокудо следом. Его взгляд прошёлся по аппаратуре, по следам пламени на стенах, по самому туманнику, который теперь лежал неподвижно и выглядел так, словно его вытащили из глубокой, мутной реки. Занзас произнёс коротко, без эмоций: — Проверь состояние его пламени.       Фран вошёл за боссом. Его лицо сохраняло привычную ленивость, но взгляд стал острее, внимательнее. Он подошёл ближе, остановился на безопасной дистанции и будто прислушался не ушами, а чем-то внутренним к тому, как ведёт себя энергия в комнате. Пару секунд он молчал. Затем выдохнул, и в его голосе впервые за долгое время не было насмешливой вялости. — Оно… странное. Фран слегка наклонил голову, словно сравнивал два звучания, два отголоска энергии. — Пламя Рокудо сейчас не в том состоянии, в котором должно быть. В нём нет привычного тумана, оно словно умирает и поэтому ищет выход. И ещё… Он поднял взгляд на Занзаса. — Сейчас это пламя исходит от Савады. На миг в комнате стало холоднее. Не из-за температуры, а из-за смысла сказанного. Занзас прищурился. Фран, не моргнув, продолжил: — Резонанс тумана сейчас завязан на Саваду. Как будто он забрал часть на себя, чтобы удержать остальное. Это не похоже на обычное «помочь». Это похоже на перенос. И сейчас пламя Неба сжигает это пламя тумана. Занзас на секунду замолчал, затем повернулся к двери. — Луссурия. Отнеси Саваду в мой кабинет. Луссурия кивнул без вопросов. — Конечно, Занзас-сама. Занзас добавил, не оборачиваясь: — Он придёт в себя — будем говорить. Много. Потом взглядом резанул по Франу. — Ты. Сразу ко мне с докладом. Как закончишь проверку. — М-м, понял, — ответил Фран, и это прозвучало непривычно коротко, почти дисциплинированно, без привычного растягивания гласных.       Луссурия унёс Саваду по коридору. Охрана расступалась молча. Кто-то отворачивался, будто не хотел признавать, что этот мальчишка только что вошёл в комнату, куда не решались войти взрослые бойцы Варии, и остался жив, при этом остановив бушующее пламя своего хранителя.       Даже стены штаба казались напряжёнными. Такие эпизоды не проходят бесследно. Они становятся точкой, после которой всё начинает двигаться иначе. Когда Занзас вернулся в свой кабинет, там уже лежал Савада. Без сознания, бледный, с почти спокойным лицом, будто он просто уснул после долгой тренировки, но пламя вокруг него ощущалось иначе: не как привычная для Тсуны тёплая устойчивость и гармония, дарящая покой, а как огонь, что в любой момент может стать пожаром, уничтожающим всё на своём пути. Такое больше свойственно пламени Занзаса, но никак не Саваде. Занзас посмотрел на него пару секунд, затем отвернулся к столу.       Ему принесли документы. Папки из CEDEF, сухие отчёты, сводки, фрагменты вычищенной истории. Всё то, что официально «не существует», пока не начинает убивать. Он сел и начал просматривать.       Антонио Джентиле. Метки происхождения, короткие упоминания, пробелы там, где должны быть ответы. Слова, которые повторялись, но ничего не объясняли. В одном месте фамилия, в другом дата, в третьем подтверждение, что «информация отсутствует». Как будто кто-то заранее продырявил реальность, чтобы она не дала опереться. Дальше шла семья Эстранео. Уничтоженная. Лаборатории, подчистки, выжженные архивы. Списки подопытных, где напротив многих строк стояло одно и то же равнодушное: не выжил. Пропал. Уничтожено. Данные отсутствуют.       Занзас листал без спешки, но каждую страницу будто прожигал взглядом. Он не любил, когда мир оставляет пустоты. Пустоты всегда заполняются чужой волей. Где-то в штабе тихо хлопали двери, кто-то говорил вполголоса, кто-то бегал по поручениям. Но всё это было фоном. Главная мысль была одна, и она чувствовалась почти физически: ситуация накаляется. Не как обычный конфликт. Не как очередная разборка. Как что-то, что перекроит правила для всех.       Занзас перелистнул ещё одну страницу, задержался на строке про экспериментальное пламя и впервые за долгое время подумал не о том, как ударить, а о том, что придётся удержать. Потому что если пламя Тумана теперь действительно «исходит от Савады», значит, мальчишка уже втянул себя в игру не на жизнь, а на смерть. И если Антонио связан с Эстранео, с опытами и с огнём, который давит разум, то это не история про наследников. Это история про оружие.       Занзас перелистывал страницы, когда в кабинете изменился воздух. Не скрип, не шаг, а едва уловимое движение, как будто кто-то сдвинул тяжёлую занавесь в тишине. Савада на диване шевельнулся. Сначала пальцы, потом плечо. Он вдохнул глубже, резко, будто всплыл. Веки дрогнули, открылись, и взгляд упёрся в потолок.       Занзас не двинулся с места. Он просто смотрел, оценивая: сколько в этом мальчишке осталось самого себя после часа, проведённого рядом с беснующимся пламенем Тумана. Тсуна медленно сел. Не хватаясь за голову, не охая, как обычно делал бы в мирной жизни. Он сел слишком ровно, слишком собранно, будто проснулся не после обморока, а после приказа. Тогда Занзас заметил главное — глаза Савады были пустыми.       Не стеклянными, не мёртвыми. Пустыми так, словно из них вымели привычные реакции, сомнения, неловкость. Он смотрел на кабинет как на поле задачи. Тсуна перевёл взгляд на стол, на стопки документов, на следы ночной работы. — Где Рокудо? — Жив ещё, — коротко ответил Занзас. Тсуна выдохнул и только после этого посмотрел на самого Занзаса. — Ты правда ничего не помнишь про Антонио? Занзас с раздражением взглянул на него. — Ты думаешь, я помню каждого, кого отправил на тот свет? Тсуна кивнул, как будто ожидал именно такого ответа. — В Варии должны быть данные про наследников. Про тех, кого ты уничтожал, чтобы расчистить дорогу к месту Босса. Занзас прищурился. — Думаешь, я собирал трофеи? — Думаю, вы фиксировали операции, — спокойно сказал Тсуна. — Даты, цели, подтверждения. Если Антонио выжил, значит, где-то есть досье. Или хотя бы его имя в списках. Занзас пару секунд смотрел на него, затем взял телефон. Не задавал вопросов, не спорил. Просто сделал то, что делал всегда, когда хотел результат. Набрал номер. — Скуало. Трубка ответила почти сразу, и по звуку было ясно: тот ещё не выспался и уже раздражён. — Чё, ВРООЙ, Занзас?! У нас тут… — Архив, — перебил Занзас. — Наследники Вонголы. Все папки. Всё, что есть. Тащи сюда. — Ты издеваешься? Это ж тонны бумаги! — Я сказал, тащи. Короткая пауза, где Скуало, очевидно, выбирал между руганью и выживанием. — Понял. ВРООЙ… Занзас сбросил вызов и положил телефон на стол так, будто это был нож. Тсуна всё это время сидел неподвижно. Только взгляд чуть сдвигался, сканируя кабинет: дверь, окна, пол, диван, стол. Как будто он проверял, где здесь может случиться следующая беда. — Сядь нормально, — бросил Занзас. — Смотреть на тебя противно. — Нормально это как? — тихо спросил Тсуна. Занзас не ответил. Потому что и сам понял: «нормально» сейчас не получится. Прошло минут десять, может, пятнадцать. Время в штабе Варии текло иначе: коридоры гудели далёкими шагами, кто-то отдавал команды вполголоса, но в кабинете стояла вязкая тишина ожидания.       Дверь распахнулась с таким звуком, что стало понятно: пришёл Скуало. Он ввалился внутрь, нагруженный папками, и за ним ещё двое бойцов несли дополнительные стопки. Бумага, картон, пыль архивов, запах старых чернил, отметок, штампов. Скуало бросил первую партию на стол с громким хлопком. — Вот! Это всё, что подняли! Если надо ещё глубже, то… Занзас поднял на него взгляд. — Свободен. Скуало скривился, явно желая сказать что-то едкое, но увидел выражение лица и передумал. Перед тем как выйти, он всё же бросил взгляд на Саваду, заметил пустоту в его глазах и на секунду стал серьёзнее. — Савада… ты в порядке? — В порядке, — ответил Тсуна ровно. Слишком ровно. Скуало ушёл. Тсуна придвинул к столу стул, сел и начал разбирать папки одну за другой. Не торопливо, но с тем ритмом, который бывает у людей, умеющих работать под давлением. Каждое досье было похоже на чужую смерть, аккуратно упакованную в бумагу. Имя. Дата. Потенциал. Уровень угрозы. Подтверждение устранения. Иногда фото. Иногда только краткая пометка: данных мало, ликвидирован.       Занзас наблюдал молча. Он не помогал. Не потому что не хотел, а потому что для него эти бумаги были не источником истины, а раздражающим напоминанием, что даже он не может полностью стереть последствия. Тсуна листал, перелистывал, откладывал в сторону, снова брал. Он работал так, словно боялся остановиться и снова почувствовать усталость. Прошло довольно много времени. Папки росли в две кучки: «не то» и «возможно, связано». Пальцы Тсуны были в пыли от архивных листов, галстук сбился, но он не поправлял. И наконец он застыл. Не на секунду. На дольше. Занзас сразу понял, что это оно. Тсуна поднял папку, посмотрел на обложку и сказал тихо, но чётко: — Антонио Джентиле, — он протянул её Занзасу. Занзас взял, открыл и начал читать. Сначала просто строки: провинциальный городок Италии, семья, бытовые детали, отметки наблюдения. Потом пошло то, из-за чего даже Занзас задержал взгляд на странице чуть дольше обычного. Пламя начало проявляться. Приезд Девятого. Решение забрать ребёнка на обучение как будущего босса. И дальше сухими словами было описано то, что в живой жизни называется иначе: на глазах Антонио родители были убиты, дом сожжён. Мотивация создана. Объект изъят. Тсуна смотрел на эти строки так, будто они были не новостью, а подтверждением. — Вот почему он такой, — произнёс он наконец. — Его сделали таким. Занзас молчал, читая дальше. Способный. Быстро обучаемый. Адаптивность высокая. Подготовка идёт успешно. Савада слегка подался вперёд. — А дальше должно быть… «устранён». Занзас перелистнул. И там действительно было: цель ликвидирована. Подтверждение получено. Ответственный: Вария. Подпись, отметка, дата. Занзас смотрел на эти слова так, будто бумага смела его оскорбить. Тсуна сказал ровно, почти без интонации: — Значит, в отчёте он мёртв. Но в реальности жив. Занзас медленно закрыл папку. Его взгляд ушёл в сторону, на секунду оторвался от настоящего. Память вернула короткую сцену, которую он не привык смаковать. Пришёл наследник. Уже обученный, уже с гордостью в глазах. Между ними был бой, быстрый и прямой. Занзас сделал то, что делал всегда: устранил угрозу. Он помнил, как тело Антонио упало, как кровь растеклась по земле, как воздух стал тяжелее от тишины, которая всегда следует за смертью. Но теперь, глядя на эту папку, Занзас понял, что что-то не сходится. Он не привык ошибаться, не привык оставлять недоделанное. Если Антонио жив, значит, кто-то подделал отчёт. Или кто-то вмешался после. Значит, есть ещё одна сила, о которой никто не знал. — Раз он жив, — начал Занзас, голос его был низким, почти рычащим, — то это не мой промах. Тсуна кивнул, его взгляд всё ещё был пустым, но в нём мелькнула искра — не то расчёта, не то усталости. — Тогда мы должны выяснить, кто его спас тогда и почему. Если его пламя связано с экспериментами Эстранео, значит, кто-то использовал его как инструмент. Может, это и есть причина, почему пламя Рокудо ведёт себя так, будто оно чужое. Занзас отложил папку на стол, его пальцы сжались на мгновение, как будто он хотел раздавить бумагу. Но вместо этого он просто встал, прошёл к окну и посмотрел на тёмный двор штаба. Ночь уже полностью накрыла территорию, и только редкие огни охраны мерцали в отдалении. — Фран сказал, что пламя Тумана теперь исходит от тебя, — произнёс Занзас, не оборачиваясь. — Объясняй. Тсуна на миг замолчал. Он опустил взгляд на свои руки, как будто пытался почувствовать это пламя прямо сейчас. Затем ответил медленно, подбирая слова: — Я не знаю, как это объяснить. Когда я поглощал его, чтобы удержать Рокудо, оно… оно не просто сопротивлялось. Оно как будто пыталось найти выход через меня. Я чувствовал, как оно цепляется, как оно ищет что-то знакомое. И в какой-то момент я понял, что оно не уйдёт, пока не привяжется к чему-то. Или к кому-то. Я стал этим «кем-то». Занзас повернулся. Его взгляд был острым, почти режущим. — Ты понимаешь, что это значит? Ты теперь мишень. Если это пламя ищет выход, оно сожжёт тебя изнутри, как пыталось сделать с Рокудо. Тсуна слегка пожал плечами, и в этот момент в нём мелькнуло что-то от прежнего себя — нерешительность, почти детская беспомощность, но тут же она исчезла. — Я знаю. Но если я отпущу его сейчас, Рокудо умрёт. И мы не узнаем, что с ним сделали. Это не только про него. Это про всех нас. Если кто-то может так ломать пламя, значит, это оружие против любой семьи. Занзас смотрел на него долго. Он не любил, когда кто-то говорил так, будто готов пожертвовать собой ради «всех». Это раздражало. Это было слабостью. Но в то же время он понимал, что Савада прав. Если пламя можно так исковеркать, значит, это не просто месть или случайность. Это система, которая должна быть уничтожена.       В этот момент дверь снова открылась. На пороге стоял Фран, его лицо было всё ещё ленивым, но глаза выдавали напряжение. За ним маячил Луссурия, который, кажется, просто не мог оставить Саваду без присмотра после того, как вынес его из комнаты Рокудо. Фран заговорил первым, не дожидаясь вопросов: — Я проверил Рокудо ещё раз. Его пламя стабилизировалось, но оно всё ещё... неправильное. Оно как будто связано с чем-то внешним. Не с ним самим. И, Занзас-сама, я подтверждаю: основная часть резонанса сейчас действительно на Саваде. Это не просто поддержка. Это… как будто он стал его новым хранилищем. Занзас скривился, но не удивился. Он уже слышал это, но подтверждение от Франа делало ситуацию ещё более осязаемой. Луссурия шагнул ближе, его голос был мягким, но с тревожной ноткой: — Тсуна-кун, ты должен отдохнуть. Ты выглядишь… ну, скажем так, не очень. Мы разберёмся с этим, но если ты сейчас сломаешься, никому лучше не станет. Тсуна покачал головой, но на этот раз в его движении не было прежней непреклонности. Усталость накатывала волнами, и он сам чувствовал, что тело больше не может держать тот ритм, который он себе навязал. Занзас, заметив это, бросил коротко, не терпящим возражений тоном: — Ты остаёшься здесь. Не споришь. Луссурия, отведи его в комнату. Пусть спит, пока не придёт в себя. Нам нужен Савада живым, а не полумёртвым. Луссурия кивнул, с облегчением улыбнувшись, и мягко, но настойчиво подхватил Тсуну под руку, помогая ему подняться. Тсуна не сопротивлялся, хотя в его глазах мелькнуло что-то вроде протеста. Он знал, что Занзас прав, знал, что если он сейчас не остановится, то пламя внутри него может сделать выбор за него. Луссурия вывел его из кабинета, и коридор встретил их приглушённым светом и тишиной. Они прошли несколько поворотов, пока не оказались в небольшой комнате, явно предназначенной для временного отдыха бойцов Варии. Простая кровать, стол, стул — ничего лишнего. Луссурия помог Тсуне сесть на край кровати и сказал тихо, но с теплом: — Отдыхай, Тсуна-кун. И не волнуйся, я буду рядом, если что-то пойдёт не так.       Тсуна кивнул, не отвечая. Он лёг, закрыл глаза, и почти сразу усталость накрыла его тяжёлым покрывалом. Пламя внутри всё ещё шевелилось, но в этот момент оно словно затихло, давая ему передышку. Луссурия постоял ещё немного, убедившись, что с Тсуной всё в порядке, а затем тихо вышел, прикрыв дверь.