Время умирать

Так хотел он, его вина,—

Пусть горит его дом, а не твой.

К. Симонов

***

Людвиг так и не смог привыкнуть к боли. Последние дни его сердце всё сильнее сжимало в тиски, оно кровоточило, как и раны по всему телу. Случались часы, когда он приходил в себя. Тогда он хватал пулемёт, надевал форму и, пугая уставших медсестёр, бросался вон из госпиталей, в которых в последние месяцы жил, теряя всё больше крови. Для злобы уже не было сил, был только страх. Всё чаще он, наблюдая смерти на своей земле, видел глаза мальчишки, повешенного за помощь партизанам в глубоком немецком тылу под Смоленском; фрау, что бросилась под колёса грузовика, увозившего в Германию её детей; старика, который выстрелил в него из охотничьего ружья, когда он выводил на расстрел его сына. Людвиг не ел уже несколько месяцев. Только воевал, терял сознание от ран и бросался снова в бой. Мысль о том, что всё было напрасно, никогда не завладевала его разумом, но он гнал её ещё под Москвой в сорок первом. Уже тогда, глядя на залитый кровью снег, он впервые с сочувствием осознал, что повернуть назад было бы великим благом для них всех, но реальность не позволит стереть ошибки и вернуться к отправной точке. Он тешил себя надеждой, с каждым днём всё крепче понимая, что зашёл слишком далеко. А сегодня война пришла и в его дом. Он не мог думать ни о чём, кроме своей боли, и боролся из последних сил. Гилберт покинул его. Тогда он очнулся в своей постели, у него нещадно саднило горло, а дом был пуст. И лишь в кабинете брата на столе он нашёл письмо, в котором Гилберт просил его о прощении. Писал о том, что уехал на фронт вместо него, и советовал уехать к себе на Запад, пока не поздно, и сдаться Союзникам. «Иван тебя в порошок сотрёт, Запад. Я думаю, ты должен предоставить это мне. Не спорь. Я старше, и я лучше его знаю». Но Людвиг не мог оставить Берлин. Кёнигсберг давно был взят, Красная Армия продвигалась неумолимо, отступать было некуда, и немец погибал за каждый плацдарм, тщетно, но иначе не мог. Не мог ослушаться приказа, как не мог и победить, зажатый меж двух огней. Очередное ранение, и он вновь оказался на больничной койке. Давно ему стало казаться, что человеческая жизнь куда легче. Он бы отдал сейчас многое за то, чтобы просто умереть от очередной раны. Но его спасали, латали, зашивали, он снова лежал в бинтах, не в силах двигаться. И, попросив у сестры воды, он поднял глаза к потолку, и осознал, что видит над собой своды метро. Сквозь шум в контуженных ушах он слышал грохот бомбёжки. А потом знакомые шаги внезапно прорвались в его голову, и Людвиг замер, желая спрятаться. Он с головой накрылся одеялом и с огромным трудом сдержал стон от того, как стрельнуло в ране из-за неловкого движения. Брагинский прошёл совсем рядом. Что делал тот в метро, Людвиг мог лишь догадываться. Он говорил что-то, он был не один, а Людвиг был слишком слаб, чтобы понять, о чём идёт речь, но ему вдруг стало страшно. Так страшно, как почти никогда не бывало. *** — Если мы прочешем метро, то наверняка обнаружим вход в Рейхсканцеллярию. Арестуем Гитлера, и войне конец! — Николай бежал впереди. Брагинский немного отставал. Он почувствовал что-то. Будто его цель близка как никогда, он оглянулся, но не увидел никого, кроме нескольких раненых, медсестры и группы безоружных немцев. — Ты как всегда проницателен, Арловский! Но мы должны быть аккуратнее. Здесь много гражданских, да ещё и раненые, — минуя платформу, они спустились к путям и по компасу и старому, найденному в пыли плану к возможному расположению бункера Гитлера. — Я бы сказал тебе, Иван, что немцы не щадили наших родных, но понимаю, что уподобляться нацистам мы не имеем права, — Николай поправил ремень и поудобнее перехватил оружие. — Не имеем. Ответ держать придётся перед руководством и своей совестью, — Брагинский догнал его скоро, и они пошли рядом. — Ты только посмотри на них. Они думают, что мы пришли сюда мстить мирным людям. Я вчера встретил немку на дороге, — начал Николай. — Она стояла в окружении своих голодных детей и пыталась продать себя за кусок хлеба. — И что же ты сделал? — Обложил её матом, когда она хотела затащить меня в свой подвал. А ты ещё спрашивал меня потом, куда я дел свой паёк. Когда я отказался от её «платы», она пыталась вернуть мне припасы, дура… Отобрала хлеб у собственных детей! — Дура она и есть… — А ведь я сюда пришёл за сестрёнку мстить. А теперь не могу. Бог им судья. Но я сам доберусь до Гитлера и придушу эту гадину. Первая очередь из автомата заставила Ивана пригнуться, Арловский припал к стене и начал вглядываться в темноту. Мелькнул фонарь, послышалась злые выкрики на немецком. Иван начал отстреливаться. И тут непонятно откуда потекла вода. Николай поскользнулся на мокрой рельсе и упал лицом в воду. Немцы перестали стрелять, они побежали по прибывающей воде. Иван помог подняться брату, и вдвоём они повернули назад. — Испугались, суки! Они же сейчас все потонут! — со всех сторон по воде бежали люди. Брагинскому было уже по пояс, когда они добрались до знакомой платформы. Немцы больше не стреляли, русские помогали выносить раненых и хоть как-то организовать эвакуацию, потому что у единственного выхода началась настоящая свалка. Люди отпихивали друг друга, некоторые падали в воду, другие хватали уплывающие чемоданы. Иван снова ощутил присутствие врага, и начал оглядываться, но среди солдат, помогавших эвакуации, Людвига не было. — Ты иди, а я ещё раз всё осмотрю. Когда платформа опустела, а вода уже поднялась выше притолоки над выходом, Иван толкнул в проход измокшего Николая, а сам оглянулся в последний момент. Туннель был затоплен, крыша вагона торчала из-под воды. Казалось, приток замедлился. Шум воды стих. И Иван замер, прислушиваясь. Тихий стон послышался ему со стороны вагона, а потом по воде пошла рябь. Не мешкая, он бросился туда. Одна дверь была приоткрыта, и в полумраке полузатопленного зала на него уставилась пара испуганных голубых глаз. — Людвиг, мать твою! — прорычал Брагинский и двинулся к нему. Тот не удержался и свалился в воду, захлёбываясь. Он был слишком слаб. И слишком отвратной для него была эта встреча. Ивану пришлось нырнуть, чтобы достать раненого, вагон накренился, вода билась о стенки, а он тащил бесчувственное тело, потяжелевшее от намокшей одежды. Да и сам Иван был не налегке. — Решил умереть тут? По приказу своего полоумного Гитлера? — втащив его на крышу вагона, Иван начал бить его по груди. Со стороны это могло показаться избиением трупа, но после очередного удара он наклонился и припал к губам немца, выдыхая в него порцию воздуха, потом, отстранившись, ударил снова, и немец сложился пополам, извергая из себя воду наполовину с кровью, и, прижав к груди ладони, свернулся на скользкой мокрой крыше. — Швайне… Иван… — простонал он и заплакал. Брагинский тяжело вздохнул и крепко обнял своего врага, несмотря на слабое сопротивление. А потом стал гладить по спине и целовать его мокрое лицо. — Я знаю, как это больно. Но всё уже позади… Осталось совсем немного потерпеть, и боль будет в прошлом. Мгновение. Взгляд глаза в глаза. И их губы сомкнулись друг с другом в поцелуе, похожем на укус с обеих сторон. Людвиг судорожно вцепился в него руками, а Иван ещё сильнее сжал его, пока внезапно не ощутил боль. Спрятанный нож легко вошёл в его плоть. Как по маслу. Но русский даже не разжал рук, лишь разочарованный вздох вырвался из его рта. — Ты же знаешь, я бы тебя не тронул… — его рука, хотя и дрожала от боли, но смогла нашарить чужую ладонь, проворачивающую клинок у него в ране. Брагинский сжал её и медленно отвёл в сторону, Людвиг выпустил клинок, оставленный в плоти врага. Кровь пропитала плотную ткань кителя. — Я не фашист. — Знаю, но не могу контролировать себя, Иван. Лучше уходи. Оставь. Я как-нибудь сам… *** — Может быть, он нашёл другой выход? — Олег удержал брата, собиравшегося нырнуть обратно в метро. Он уже слишком долго ждал Брагинского. Уровень воды не поднимался, что обнадёживало, но его задержка могла значить всё что угодно. — Нет! Он мог попытаться проплыть в бункер. Иван… Он же отчаянный. Ты помнишь? Начавшийся артобстрел заставил их искать глазами новое убежище, в этот момент по воде пошла рябь, и Николай вырвался из рук старшего брата, бросаясь на помощь среднему. Тот тащил за собой немца, упрямо сжимая его запястье, и, лишь выбравшись, осел на не затопленные ступеньки и прижал руку к правому боку. — Скажите им, чтобы забрали его… — он толкнул полулежащего на ступеньках Людвига сапогом, и посмотрел на группку измокших немецких солдат. — Пока я не передумал.