Время умирать

***

      Вот война пришла и в Германию. Людвиг брёл по тёмной улице, сумерки беспощадно накрывали регулярно подвергавшийся бомбардировкам город, который стонал в агонии, он ждал только одного — своего конца.       — Оставьте меня в покое, — говорил ему город. — Я не хочу так жить, я хочу своей смерти.       Он посылал на смерть стариков и детей, он любил их и ненавидел за всё, что они сделали с ним.       Три дня отпуска: за это время раны должны были хотя бы немного затянуться. Но он сам в это не верил. Хоть и был молод, Людвиг понимал, что война проиграна, что раны на его теле будут только расползаться, пока он не станет сплошным кровавым месивом, превращаясь в ничто, как это уже бывало с ним… В другой жизни. И это было неизбежным. Он знал это ещё в сорок втором, и в сорок третьем, когда замерзал подо Ржевом и сходил с ума под Сталинградом. Он кричал изо всех сил, и понимал, что его соперник оказался слишком велик и силён, чтобы дойти, доползти хотя бы до середины его территорий.       Людвигу вдруг показалось, что он на передовой, снаряд пролетел слишком низко над головой. И он осел на землю, словно контуженный, и закрыл ладонями уши.       — Это ещё что за доходяга! — оберштурмбаннфюрер СС был зол, как никогда, вернувшись из штаба командования к своему дому, выходя из своего новенького БМВ, лишь слегка запылённого по капоту, он наткнулся на явно полупьяного солдата. Голова его была перевязана бинтами. Белые почти седые волосы его были посыпаны пеплом. Сидя на корточках, он закрывал уши и твердил что-то себе под нос. Новости, которые Гилберт был вынужден выслушивать каждый день, приводили его в ярость. Бросающие свои посты солдаты, гибнущие под снарядами мальчишки — всё это не могло не ужасать. — Ваши документы, солдат! — Гилберт решил не давать ему шансов и повесить дезертира. Русские уже подошли к Рейну, а он тут по улицам слоняется.       Людвиг не смел поднять головы. В наступившей для него тишине он услышал звук затвора и голос брата.       — Если вы оставили свой пост без уважительной причины, вы всё равно не уйдёте от наказания.       Он поднял голову очень медленно, но то ли война изменила его до неузнаваемости, то ли Гилберт был слишком зол, чтобы всматриваться в лицо солдата, но за этим не последовало ничего.       — Документы! — рявкнул Гилберт, и Людвиг поднялся и трясущимися руками достал из кармана документы, сложенные в аккуратную книжечку.       «Майор Вермахта Людвиг Байльшмидт» — Гилберт должен был прочитать это. Однако вместо этого он резко вырвал документы из рук и бросил их на землю. Дуло Маузера упёрлось в лоб Людвига.       — Эй, вы! — крикнул Гилберт, подзывая проходящего по другой стороне улицы патрульного СС. — Плохо работаете! Я дезертира поймал.       — Какой же он дезертир? У него ранение… — отозвался один из патрульных.       — Молчать, когда с вами разговаривает старший по званию!       Солдаты притихли.       — Что стоите? По закону военного времени дезертир должен быть повешен на месте! Людвиг посмотрел на окна своего дома, до которого он не успел дойти лишь несколько шагов. В глазах молодых патрульных читалось сожаление, когда они готовили верёвку.       — Пьяный, наверное… Ни за что… — Людвиг слышал этот шёпот, пока ему связывали руки за спиной. — Прости, парень, мы б тебя отпустили, но он нас тогда расстреляет.       Людвиг качнул головой. За что его решил повесить родной брат? А разве не за что? Ком подкатил у него к горлу. Разве он не виноват в этом сам? Разве он не убивал? Разве он не позволял СС убивать? Разве он не причинял боль другим странам, не приносил их в жертву чудовищу? Он сделал Гилберта таким и сам был таким. И, в конце концов, это он проиграл войну. Старший брат растянул губы в широкую ухмылку, так он всегда смотрел на врага, приводя того в ужас, сейчас он так же смотрел на брата.       Верёвка была перекинута за перекладину фонарного столба. Людвиг представил, как будет висеть здесь, а на груди у него будет табличка: «предатель» или «дезертир».       Интересно, когда-нибудь Гилберт его узнает? Или до самого конца будет думать, что брат был убит на фронте под градом американских снарядов или под ударом русского кулака?       Людвиг вспомнил, как ещё час назад бежал за автобусом, стараясь приехать как можно быстрее домой, чтобы обнять Гилберта, представлял себе тёплый дом и шнапс, поблёскивающий в бокале. Поджаренные сосиски на открытом огне, виляющие хвостами и радостно гавкающие собаки… Ничего из этого его не ждало. Только холодное дуло Маузера и верёвка на ледяном февральском ветру.       Даже русский встречал его радушнее. А им не раз довелось увидеться на войне. Первый раз это было в январе сорок первого. Людвиг тогда промёрз до костей, в лесной глуши ему показался горящий костёр. Было раннее утро, почти ночь, он вышел по нужде из переполненной сторожки, всё тело тут же окоченело. В соседней избе командование засело над картами. Сочельник. А под Москвой всё хуже некуда. Но эта горящая точка во тьме привлекла только его. Что-то неправильное было в этом. Партизаны не стали бы жечь костры так, чтобы их заметили, а своим делать нечего в лесу. Взяв винтовку на изготовку, немец медленно пошёл на свет. И какой чёрт понёс его туда? Утопая в сугробе, он шёл долго, а яркая точка не приближалась, будто с ним шутили, кто-то уносил огонь дальше с каждым его шагом. Когда деревня совсем скрылась из виду, Людвиг уже хотел бросить эту затею, пар, выходящий изо рта, превращал в сосульки даже ресницы, так что слёзы катились из глаз. Пальцы в перчатках он уже почти не чувствовал. Но теперь свет стал приближаться с каждым его шагом. Деревья будто расступились. У большого костра он увидел, нет, не двенадцать месяцев, а одинокого солдата, который снял рукавицы и грел ладони, поднося их к огню.       — Привет тебе, мил человек, — вздохнул солдат. Людвиг взвёл курок. Голос Ивана он бы не спутал ни с каким другим. — Не мельтеши, я не за этим, — винтовка лежала у его ног. В кустах мелькнула тень, Людвиг моргнул и обернулся, но никого не увидел, дохнуло морозом, и он передёрнул плечами. — Иди сюда, садись. Выпьем, у тебя всё ж праздник. Людвиг мотнул головой. У русского было что выпить, да и закусить — хлеб с салом лежал на расчищенном от снега бревне, накрытом простым носовым платком. У немцев же сейчас с провиантом было похуже. Людвиг постоянно хотел есть. На холоде сытость улетучивалась быстро, и кусок сала казался богатством.       — Сколько раз ты увидишь его, столько раз ты его и убей, — немец знал, что пишут о нём русские. Однажды посчастливилось войти в библиотеку раньше, чем её сожгли.       — Верно говоришь, но это потом. Сейчас поговорим?       С тихим вздохом Людвиг опустил винтовку и сел рядом с русским. У костра стало теплее, а трясущиеся замёрзшие руки вцепились в стакан, который ему вручил Иван. И словно свежую солярку залили в бак уставшего танка. Топливо пошло на славу, сало тоже подогрело загустевшую кровь.       — Брагинский…       — Ничего не говори… — с ним он чувствовал себя простым человеком. У обоих стихала боль. Иван прислонился плечом к врагу, а после спиной к его спине и закрыл глаза. Мелкие снежинки кружились и падали ему на лицо. Людвиг смотрел на снег, обоим хотелось, чтобы эта тишина не прекращалась.       — Зачем ты пришёл?       — Увидел свет…       — Нет. Зачем ты пришёл?       И все пространные речи фюрера, и все идеи, планы, жажда показать свою силу, жажда славы, власти, порядка, — всё это показалось ему таким ничтожным, жалким по сравнению с тем, что он здесь. Простой вопрос, на который было много ответов, поставил его в тупик.       — Ты знаешь, мы ведь не можем ослушаться командования.       — Нет, они ведь тоже часть нас самих. Ты должен знать, зачем.       — Я должен освободить твой народ от красной чумы.       — Да, и сжечь в печах. Это пропаганда.       — Я сделаю тебя своим, Иван… Фюрер обещал мне тебя, ты будешь служить мне. И так будет лучше. Под моим руководством на твоей земле наступит настоящий порядок.       — Рабом, Людвиг.       — Что?       — Ты хочешь сделать меня рабом. Думаешь, я буду это терпеть? Уже не мальчишка, не сирота, которого даже собственный государь не хочет видеть свободным. Немцы нам больше не господа. Товарищи — могли бы быть.       Людвиг потерял опору и чуть не упал, но удержался и плотнее запахнул шинель.       Сейчас он вдруг почувствовал, что на самом деле от русского пахло кровью. Он взглянул в его лицо, освещённое поднимающимся из-за горизонта солнцем.       Дорожки от слёз пересекали его. Он шатался, но был силён, как подстреленный медведь, который не сдаётся до самого конца, и горе тому, кто окажется рядом.       Людвиг надолго запомнил этот взгляд. Полный не злобы, но горечи разочарования. Звук затвора. Он успел лишь подняться, прежде чем прогремел выстрел.       «Сколько раз ты увидишь его, столько раз ты его и убей»       Аметисты ушли в туман ночного Берлина, и два алых рубина вновь смотрели в его глаза, Людвиг дёрнулся, но руки были связаны крепко.       — Откуда ты родом? Ганновер? Гамбург? — Гилберт решил остаться и посмотреть, как этот солдат будет умирать или молить о пощаде, но он молчал. Хотелось спросить: так же он молчал, когда русские расстреливали его друзей? Так же он молчал, когда им разрывало снарядами из русских пулемётов головы?       Петля была уже у него на шее. Ящик под ногами скрипел, фанера недолго выдержит вес взрослого мужчины.       — Родился я в Версальском дворце, — произнёс он чётко, вытянувшись, как на параде.       Сколько раз ему ещё придётся умирать? Людвиг надеялся, что этот раз будет последним.       Гилберт молчал, только улыбка сползла с его лица. Один из патрульных поднял документы и прочитал:       — Майор Вермахта Людвиг Байльшмидт, родился восемнадцатого января тысяча восемьсот семьдесят первого года в Версальском Хрустальном дворце. Что это за шутка?       Людвиг потерял опору, но падал не долго, верёвка натянулась, боль пронзила позвоночник, воздуха не было. Вместо последнего слова с губ слетел только тихий хрип.