Время умирать

Феликс вздрогнул, когда в его дверь постучали. Стук был чётким и настолько резким, что отдался головной болью. И, к сожалению, он знал стучавшего. Знал ещё даже не подходя к двери. Ненавидел его всеми фибрами своей души до жесткого, удушающего хрипа. Его пол ещё был в крови. Сбежавший из концлагеря Авраам пробрался в его дом и просил об убежище. Однако Феликс просто не мог его дать. Лейтенант СС не промахнулся. Пуля пробила лёгкое еврею, и Феликс до сих пор не мог забыть этот хрип и свист, выходящую с бульканьем кровь, когда его выволакивали за ноги по прихожей на улицу. И теперь он сам вляпался в это пятно, просто забыв о нём, и выругался, шипя на польском, прежде чем открыть и так не запертую дверь. — Рад тебя видеть! — на пороге с сияющей улыбкой стоял Гилберт. Пара эсэсовцев за его спиной переглядывались и так же улыбались, словно мгновение назад травили анекдоты. — Собирайся. Поедешь с нами. Дорога будет долгой, так что возьми всё самое необходимое. Феликс отшатнулся и привалился к стене, впуская в дом офицеров СС во главе с самим штурмбаннфюрером Байльшмидтом. — Я ждал, что ты придёшь за мной… — поляк отвёл взгляд, когда Гилберт шагнул к нему и пригладил растрепавшиеся светлые волосы, пальцами зачёсывая их назад, чтобы открыть лицо и самое главное — глаза. — Нет, ты не о том подумал, пшек. Я не собираюсь убивать тебя. Ты мне ещё… — он почти ласково провёл пальцами в чёрной перчатке по его щеке. — Важен. Мне нужна только помощь, ничего больше. Ты же ненавидишь своего брата. Давно и непримиримо. Ты знаешь, что за жизнь в Рейхе надо платить. А сейчас мы собираем самых лютых врагов Ивана по всей твоей территории, чтобы отправить на восточный фронт. И ты поедешь с ними. Мягкий румянец окрасил бледные щёки поляка, он вздрогнул, когда его прижали к стене, а рука немца скользнула под подол его домашнего халата. Он ненавидел своего брата, терпел его, но ненавидел, помня о том, кем бы он мог быть у него: вассалом, слугой, холопом; если бы сотни лет назад всё получилось удачнее. Если бы после его просто напросто не разорвали на части, забрав любезных сестёр, а потом и его самого. Речь Посполитая могла бы быть величайшим государством, если бы не Иван. И всё же немцев он ненавидел сильнее. Даже Иван не позволял себе врываться в его дом, чтобы, сжав волосы на затылке до боли, опустить на колени прямо в лужу чужой крови и, прижав к стене, отыметь в рот, пока его люди роются в личных вещах и собирают за него чемодан. Интересно, когда-нибудь Иван мечтал о подобном? Думал он о том, чтобы заткнуть ему рот своим членом, когда двоюродный брат насмехался над ним, пируя с Франциском на обугленных обломках выжженного сердца? Феликс думает о том, каково было бы это, не замечая, как начинает брать глубже, энергично работать языком, доставляя нацисту необходимое удовольствие. Гилберт кончает без предупреждения, прижимая белокурую голову Феликса к своему паху, заставляя сглатывать сперму горлом или задохнуться. Поляк продолжает откашливаться даже пока едет в машине, одетый в свою старенькую форму офицера польской армии. Гилберт самодовольно улыбается, пока они едут на вокзал, где они прощаются, но ненадолго. В поезде Феликс встречает знакомые и незнакомые лица — много офицеров, большинство он считал пропавшими без вести, некоторые оставили службу сразу после капитуляции Польши, другие вступили в ряды немецкой армии, некоторые оставались в советском плену. Феликс чувствовал себя неуютно среди них, его разрывали внутренние противоречия. Разговоры о том, что они должны будут под видом польских антифашистов попасть в тыл к русским и вести разведывательную деятельность, наводили на приятную мысль — сбежать и больше никогда не видеть Гилберта. Подобные настроения Феликс чувствовал в каждом первом своём соотечественнике. — Хвалёные арийцы ничего без нас не могут… — ухмыльнулся Ставицкий, у которого была рассечена губа и под глазом стоял яркий фингал. Подрался с эсэсовцем, когда его пришли забирать — так он объяснял свой потрёпанный вид, но всё равно не оставил своих насмешек. Пожалуй, многих приободрила такая странная свобода, немцы не обращали на них внимания, не проверяли на верность и профпригодность. Большинство украдкой посмеивалось над их беспечностью, но Феликса это настораживало. Смоленск был прямо перед ним. Полуразрушенный, но до сих пор сохранивший свою красоту. И ведь одно время и он был польским, и мог быть частью Великой Речи Посполитой. Так же как и Брест и Львов и Вильнюс… На плечо Феликса внезапно легла холодная рука в дорогой перчатке, поляк вздрогнул и обернулся. Гилберт стоял рядом, довольно скалясь. Его пальцы жестко нажимали на хрупкую ключицу Феликса, заставляя хмуриться от боли. — Знаю, ты хотел его себе, но сейчас он мой, как и ты, так что косвенно, но я исполнил твоё желание. Теперь ты исполни моё. — Всё, что пан офицер пожелает… — пролепетал он, показно улыбаясь, когда Гилберт сжал его волосы, потянув назад и заставляя запрокинуть голову. Губы немца впились в его рот, в окне шёл дождь, сорок второй год подходил к концу. Феликс пританцовывал, раздеваясь под песню Марлен Дитрих, Гилберт потягивал шнапс и постукивал себя по колену под Лили Марлен. Патефон тихонько поскрипывал, но хриплый голос Марлен всё равно был прекрасен. Феликс в душе кричал от отчаяния, снимая форменные брюки и оставшись лишь в белой рубашке и чёрных капроновых чулках, что подарил ему Гилберт на прошлый день его независимости от Ивана, подошёл на носочках к немцу и плюхнулся к нему на колени, когда тот просто схватил его за руку и притянул. И теперь их ждала долгая ночь из объятий, поцелуев, синяков и боли. А на утро он встал в строй вместе со своими сослуживцами. Им объявили учения в лесу. — Марш вон до того леса! — скомандовал Гилберт, лично пройдясь по рядам собранных на плацу польских офицеров. Феликс вскинул подбородок, когда немец встретился с ним своим самодовольным взглядом, и зашагал вместе со всеми, дождавшись своей очереди. Строй шел почти ровно, как на параде, но скоро поляки начали уставать. Эсэсовцы сели в машину и поехали вровень со строем, они смеялись, переговариваясь на немецком. Феликс прислушивался, но разобрать не мог. Гилберт поднялся во весь рост в машине, придерживаясь за спинку переднего сидения, и скомандовал: — Быстрее, пшеки! Если хотите вернуться до ужина. Бегом марш! Измученные офицеры вышли на дорогу, пересекающую густой лес, когда солнце уже клонилось к закату. Многие начали роптать. По строю то и дело проносились шепотки о том, что это не похоже на учения. Скорее на конвоирование военнопленных. Феликс был согласен с этим, он то и дело поглядывал в сторону Гилберта и ловил его самодовольный взгляд. Остановиться им скомандовали лишь под сенью леса, у глинистого оврага в тени вековых сосен. Люди тяжело дышали, Феликс удерживал себя усилием воли от того, чтобы держаться за грудь, под которой рёбра ломило от тяжелого дыхания. Он подавил кашель и вытянулся смирно. — Печальное зрелище… Польская армия. В составе Российской империи вы растеряли всю свою дерзость. А ведь когда-то вас опасался даже Тевтонский орден, — Гилберт вышел из кабриолета производства БМВ и надел фуражку, и, медленно натягивая чёрные перчатки, всматривался алыми глазами альбиноса в лица измученных поляков. — Ничего, теперь вы здесь, чтобы послужить немецкой армии. Фюрер… — он оглянулся, делая знак немецким солдатам, выстроившимся напротив. — Не любит предателей… — он нашёл в толпе испуганные глаза Феликса среди сотен других испуганных глаз. Солдаты подняли винтовки и пистолеты. — И я тоже. Огонь! *** «За что?» — Феликс стоял на коленях и пораженно всматривался в глаза молодого убитого офицера. Он замолчал, замолчал навсегда, чтобы своим молчанием лжесвидетельствовать сквозь годы и десятилетия. Феликс подполз к нему, и закрыл стекленеющие глаза ладонью, испачканной в крови. Гилберт подошёл к нему, его сапоги тяжело хлюпали по жиже крови смешанной с глиной, и опустил руку на костлявое плечо. — Твой брат расстрелял двадцать тысяч поляков. Посмотри, здесь самый цвет польской нации — помещики, банкиры, офицеры… Все те, кто ненавидели советскую власть. Так же люто, как ты ненавидишь своего брата. Феликс открыл рот, и кровь потекла у него изо рта, он снова зажал кровоточащую на груди рану. — Зачем? — выплюнул он вместе с кровью и закашлялся, подняв небесно-голубые глаза на Гилберта. — Я… Меня это не убьет… — Не убьет, — легко согласился немец. — Но ты запомнишь навсегда, кто виноват в смерти тысяч поляков. Запомнишь и никому не позволишь узнать правду.