Время умирать

С самого утра Олег смотрел в окно. Сначала на покидавшую его дом Ольгу, оставляющую город со слезами на глазах в рядах Красной армии в тесной гимнастёрке. Потом была тишина, накрывшая город, и промозглый редкий дождь, превращающий улицы в русла обмелевших каменистых рек, со сбегающими по пригоркам ручейками, поток воды становился алым, окрашенным в цвет украинской крови. Киев был сдан, из окружения выведены почти все войска, а он принял своё решение, оставшись здесь. Вместе со своим народом, в отличие от Ольги, которая отступила. По-осеннему холодный дождь принёс с собой гром артподготовки на подступах, а после и рёв немецких машин. Крупные капли гулко стучали по железной броне танков и автомобилей, выползавших на до боли непривычную пустую дорогу. Он смотрел и не мог оторваться от мощи, которая наводила и страх и восхищение. К его собственному удивлению боль не пугала, ему нравилось это обжигающее острое ощущение того, как чужие солдаты топчут его раненое сердце. Перед ним проезжали колонны бронетехники, заглядывая в пустые глаза близлежащих домов своими дулами, словно на марше, шли солдаты Вермахта, Олег стоял у окна и принимал парад в собственную честь, глядя в лица военных и офицеров немецкой армии, несмотря на раненую ногу, он не позволял себе сесть или даже лечь, несмотря на агонию, с которой неровно билось выдираемое из плоти сердце. Нет, он не собирался умирать, он собирался сражаться за свою жизнь всеми мыслимыми и немыслимыми способами, не надеясь на то, что выживет после того, как лишится самого важного органа в любом организме. В его дом ворвались внезапно и бесцеремонно, будто к себе домой. Да что там, в собственный дом не входят с автоматами наизготовку, в своём доме не переворачивают вверх дном содержимое шкафов и тумбочек, не потрошат подушки, не срывают картины со стен. Олег наблюдал за этим, кроме страха, чувствуя лёгкое удовлетворение. Он будто избавлялся от нажитого за тысячу лет балласта, что сдерживал его истинные порывы. Через минуту на него так же обратили внимание, подхватили под руки и куда-то повели, не спрашивая, хочет он того или нет. "Неужели расстреляют?" - Олег вздрогнул от неприятной мысли, кольнувшей прямо в сердце, и всё же добровольно пошёл в сопровождении палачей. Промокнув под дождём, который немного освежил замученный вторжением разум, Олег поднял голову, оказавшись в просторном кабинете бывшего милицейского отделения. Только теперь его трудно было узнать, ведь вместо коммунистических агитационных плакатов, некогда развешенных по стенам, теперь висели совсем другие, а портрет Гитлера на месте портрета Сталина, чьи глаза смотрели на него из мусорного ведра, и вовсе кинул его в дрожь. За письменным столом сидела Моника, затянутая в тугой черный китель, и записывала что-то чётким каллиграфическим почерком. - Я не думала, что ты останешься, - резко произнесла она без особых приветствий. Олег даже вздрогнул от звука её голоса. - Я залишився зі своїми людьми, (1)- ответил он тихо и сжал свою фуражку, снятую ещё при входе. - Und daß ich mit dir zu machen? (2) - Моника вышла из-за стола и оказалась перед Олегом. Её острые ногти вонзились ему в грудь, даже через одежду принося горячую пульсирующую боль в сердце, которое стучало с такой силой, что отдавалось в ушах и во всём теле. - Ні, прошу тебе, не потрібно! (3) - тысячелетняя страна не сдержал слёз перед столетней девчонкой и вцепился ей в запястье. Моника перехватила его руку и заломила её, уложив мужчину на письменный стол, и ещё придавила его шею коленом, хватка у этой девчонки была железной. Подоспевшие солдаты помогли ей перевернуть Олега на спину. Наблюдая за реакцией своего пленника, Германия стала расстёгивать его одежду, действуя пусть и не ласково, но медленно, встав между его ног, прижавшись бёдрами к его бёдрам. - Hör gut zu! (4) - нетерпеливо прорычала Германия. - Я знадоблюсь тобi! Tiлькi не вбивай... (5) - взмолился Олег, даже не пытаясь вырваться из-под неё, он был слишком слаб и истощён вторжением чужой армии на его территорию. - Я кохаю тебе, Німеччино. Кохаю давно. Я щасливий, що ти прийшла на мою територію. Тепер тут ми будемо тільки вдвох. (6) Моника помолчала некоторое время, раздумывая. Олег не сопротивлялся, даже когда она ослабила хватку. Сперва дёрнувшись, Украина обмяк и расслабился, хотя он и не знал, что немка собирается делать, но надеялся, что это кончится быстро. Когда сверкнуло лезвие армейского ножа, он попрощался с жизнью, острое лезвие легко прорезало тонкую кожу, на его груди проступили капли крови. Украинец заорал, дёргая ногами, но его обездвижили несколько пар рук, даже рот заткнули какой-то тряпкой. Однако, он не ощутил того, что ждал. Сердце осталось на месте. А резкая саднящая боль не прекращалась, спустя минуту ему казалось, что вся его грудь объята пламенем. Моника заглянула ему в глаза, вид у неё всё это время был какой-то уж слишком сосредоточенный. Она вынула из кармана белый платок и накрыла исполосованную грудь Олега, несколько раз с нажимом провела по ней рукой, заставляя его вздрагивать от боли, пропитывая ткань кровью, и так же аккуратно сняла его с груди пленника, который тяжело дышал, и испуганно следил за перемещениями рук Германии. А та уже отошла, деловито взяла в рот несколько гвоздей, молоток - в руки, и прибила к стене окровавленный платок с отпечатавшимся на нём изображением свастики прямо под портретом Гитлера. - Gut(7), но я тебя проверю, - пробормотала она, зажимая в зубах последний гвоздь, потом и он занял своё место. Моника кивнула своим солдатам, чтобы его отпустили, даже помогла подняться, пробежалась пальцами по пуговицам, застёгивая его рубашку, поправила воротник гражданского костюма. Олег был бледен, а руки его тряслись, но противиться её действиям он не посмел. - Geben sie diese!( 8)- командный голос немки прорезал недолгую тишину. В кабинет, боязливо оглядываясь, вошёл парнишка лет тринадцати и его мать. Женщина обнимала сына и пыталась не плакать. - Hör gut zu. (9) Этот мальчик подал уксус моему солдату вместо воды. Frau(10) уверяет, что это она перепутала бутылки. Солдат Вермахта чудом остался жив, и теперь лежит в госпитале в тяжелом состоянии с ожогом пищевода, - она сглотнула, будто сама почувствовала, как разъедает горло. - Их нужно наказать. Что ты сделаешь с этими двумя? Олег тоже сглотнул и отвёл глаза, не желая смотреть в лица своим "детям", когда должен был их судить. А потом вскинул голову и улыбнулся совершенно по-доброму. - У тебя есть уксус? Мать долго смотрела, как задыхался в агонии её сын, и собственную смерть от выстрела из автомата, который Олег выхватил у одного из солдат, приняла, как должное. Моника поджала губы и отвернулась, скрывая то, как они задрожали. Однако она скоро справилась со своими эмоциями. Она знала, на что шла. Знала, что в Восточной Европе живут такие дикари. Но именно этот и впрямь мог ей пригодиться. - Из тебя выйдет прекрасный палач, Олег, - улыбнувшись лишь одним краешком губ, констатировала Германия и забрала из его рук автомат. - Заради тебе я готовий на всё. Ти - моя муза, (11) - с болезненным блеском в глазах и с придыханием произнёс славянин. Моника отвернулась и задумчиво постучала ногтями по столу, настукивая какой-то весёлый марш. - Соберёшь надёжных людей из своих и отправишься в Беларусь.