Игра с демоном.

Над замком привычно висела темнота. Огоньки кружились в воздухе, подхватывая влагу и испаряя ее. Окна здания не полыхали приятным желтоватым светом, ведь жители крепости мирно спали, витая в самых разных снах. Большинство бредило поверхностью. А Азгор не спал. Работы было чуть меньше, чем звезд на настоящем небе. Но король не помнил, когда последний раз считал их и сколько у него получилось. Бумаги хаотично танцевали на столе, привлекая к себе хозяина. Примерно через тридцать два часа нужно принять одно важное решение, просмотреть отчеты, постараться не утонуть в критике подчиненных и при этом… и при этом не забыть, что у него есть два человека, с которыми надо что-то делать. Хотя, Альфис уже разбирается с ними — вот сколько конспектов принесла. Говорит, нашла еще одну форму души — жидкую. Интересно, конечно… но властелин слишком устал, чтобы вникать. — Аз? Ты здесь? Знакомый голос разбудил короля. Он почти заснул… — Заходи. Дверь открылась. В кабинет тихо, почти без звуков зашла стражница в полном снаряжении. В латах отразился мягкий свет настольной лампы, из-за чего казалось, будто броня не из серебра, а из чего-то между золотом и медью. Шлем буквально упал с красноволосой головы, а за характерным ударом об пол последовал вздох. — Тебе давно спать пора. Глупо сидеть тут до утра, а потом не понимать, что от тебя хотят. — Андайн села на стул возле некогда своего учителя. — Я могу помочь? Азгор задумался. Если уж начистоту, он уже порядком вымотался, и замена, а заодно сон, ему бы не повредили. Начальница гвардии — та, на кого он мог всегда положиться. У них были вполне дружеские отношения, причем невероятно доверительные. Когда-то он согласился учить эту девочку. Когда-то. Сразу после войны. Он бы дал добро, только… она сама устала. Азгор знал это. Он волновался. Волновался, черт побери! И потому… — Нет, я сам. Ты, кстати, зачем пришла? Рыба немного посуровела. Но все же разрешила перевести тему. — Альфис ничем не лучше тебя, постоянно работает. Вот еще конспекты. — на стол приземлилась пачка листов. — И она кое о чем просила… — уже прошептала Андайн. — О чем? — уже без интереса спросил повелитель. — Честно, я тоже об этом думала… Она просила… Она… — стараясь как можно сильнее оттянуть момент, протянула подопечная — Убей их. Просто убей, молю. Открой барьер, душа мальчишки идеальна для этого! Чего ты ждешь? — сорвалась на крик Андайн. — Ничего. На самом деле повелитель думал о Ториэль. Он знал, что она не простит, не скажет спасибо, не посмотрит в его сторону. Просто будет… пустота. Смерть была бы лучше. Потому он не решался сделать один-единственный шаг, ради которого прошел сотню миль. Странно, но Альфис говорит, что для людей появилась новая единица в одну шестнадцатую мили. Более того, они забыли тех, кто предложил вообще расстояние измерять. Да и какая разница… Последовал новый вздох. — Я поняла, Аз. Можешь просто молчать. Но пойми — потом может быть поздно. — собеседница встала, качая головой. Дверь закрылась, провожая Андайн скрипом. Азгор снова один. Нет, у него есть стопки бумаг, настольная лампа и мысли. Он что-нибудь придумает. Тридцать два часа. — Фриск… Голос совсем слабый, безжизненный. Она уже не в состоянии бороться, просто устала. Спать — ее почти единственное желание. Есть еще одно — хочется свободы. Она падает к нему на диван, привычно кладет голову на колени, закрывает глаза и ждет ласки. Он гладит ее, словно котенка, и все ждет, когда она замурлычет. Но этого не произойдет, а все потому, что Чара — не кошка. Чара — человек. И Фриск жалеет об этом. Лучше бы она пока осталась призраком — меньше боли пришлось бы на нее. Фриск злится, негодует, плачет — но молча. Он никогда не покажет ей, что сломан. За что ей это? А ему за что? Остались друг у друга единственным теплым воспоминанием. Они только вдвоем — он долго мечтал об этом, но, когда это стало явью, он угас от осознания их положения. Лучше бы он остался один со своими проблемами и страстью. Было бы легче, в первую очередь ей. И выход есть — он может убить ее. Лучше это сделает он сам, чем треклятые монстры, но он никогда не… не причинит ей боли. Только не ей… Девушка почти заснула, удобно устроившись на чужих коленях. До нее — тридцать два сантиметра. Он не знает точно, но почему-то уверен в этом. Он наклоняется, уменьшая расстояние, и вовремя останавливается. Злость. В нем бушует злость. Хочется выть, просто кидаться на любых существ — будь то люди или монстры. В который раз он хочет сбросить, но вспоминает, о чем Чара просила. Не сдаваться. Только не сдаваться… Да он и не собирался. Он начал неохотно, но часто стал замечать — геноцид его привлекает, еще как. Возможно, это способ все исправить. Если не назад — тогда вперед. Даже если впереди только смерть. Хочется действовать. Как угодно, черт их всех подери, но пора бы ему перестать стоять на обрыве. Падать… Хочется упасть к дьяволу в лапы, чтобы он просто размозжил об стенку все, что есть внутри — мозг, печень, сердце, душу, тоску, гнев, любовь в конце концов! Все наружу, пусть Чара увидит. Пусть поймет — ему плохо, он закончился, как тюбик зубной пасты, который она выжала и выбросила утром. Только он продолжает терпеть и улыбаться. Просто так, чтобы одна маленькая бывшая убийца не утонула в антиутопии местных широт. «Еще немного, и все будет хорошо». Она верит. Он сам уже считает это откровенной и гнилой ложью, а она верит! Противный пацифист-лицемер. Кому он нужен? Ей? Глупец, она тебя как рубашку для слез использует. Именно использует, ни о какой симпатии и речи нет. Только он надеется и мечтает, мечтает и надеется. И так по кругу, в агонии и склоках, судорогах и мучениях, Фриск встает и идет. Только один человек… Только она… Заставляет… Оставаться решительным. Веки дрожат, словно от холода и сырости, которых нет и в помине, и Чара открывает глаза. Баночка с черной жидкостью, которая теперь висит на шее, напоминает алкогольный коктейль «ночные мысли». Раньше такой продавался у старика Гриллби, только теперь он немного… запрещен. Склянка закупорена осторожными руками Альфис, закупорена и завязана. Разбить хочется, да только не можется. Девушка не самоубийца. Кто угодно — маньячка, садистка, нацистка, убийца в отставке — но не смертница. Слишком глупая и не грандиозная кончина для твари вроде нее — надо что-то эффектное, как сказал бы МТТ, только его здесь нет. И не надо. Ей ничего не надо уже. Только свобода, только наверх, только с ним. Без него она лучше тут останется. Умирать не хочется, ой как не хочется. Отчаяние — вот и все. Вот мысли. Вот желания. Вот надежды. Проклятый братец, кто же еще ее мог научить этим дурацким песенкам… Она слов не помнит, лишь мотив, но сейчас даже он заставляет сойти с ума, забиться в угол и просто ждать. Ждать новой порции бесполезных таблеточек. Раз в ротик — и тебе фиолетово. Сейчас бы такое чудо сюда. Неважно, как она себя чувствует. Да и чего таить — отвратительно, как и всегда. Она вплела в это Фриска. Стыдно и больно осознавать, что да, милочка, поздравляю, единственный, кто был дорог тебе, сейчас в какой-то яме - и это из-за тебя родненькой. Предательница. ПРЕДАТЕЛЬНИЦА. Надо покатать на языке это слово, попробовать, сморщиться и разбить зеркало с неистовыми криками. Отличная перспектива. А осколки не собирать. Это будет маленьким трофеем ее поражения. Беспомощность — ее второе «Я», а Фриск, который даже сейчас так нелепо смотрится в ее мыслях, в кои-то веки заметит ее. В Японии таких как он называют сем… Да какая разница, что там в Японии! Она там, а они здесь. Гниют заживо. Она привстала. Свет от торшера немного бил по глазам, отражаясь в привычной жиже на ниточке. Душа была уродливым черным пятном на зеленом фоне. Игры и ребячества кончились. Скоро, ровно тогда, когда король решит, их поведут на эшафот. И тогда, может, станет лучше. Она не самоубийца, но это не значит, что ей не хочется сдохнуть. Или значит…. Она запуталась. Прямо как муха в паутине Маффет, ей богу. На секунду девушке кажется, что кипит чайник, который Фриск выключил еще пятнадцать минут назад. Она встает, проводит пальцами по темным волосам, ловя немного укоризненный взгляд, бросает, словно короткий кортик в мишень, шелестящее «я сейчас» и уходит на кухню. Интересно, монстры могут совершить самоубийство? Видимо нет, если здесь есть все, что можно использовать для отправки на тот свет. — Бывает, что жить совсем не хочется. Бегло мелькают мысли, или же свинцом оседают на шее: умри, умри, умри! Но если ты знаешь, что на твой век выпал шанс все исправить, делать этого ты не станешь. Иначе, зачем тот, кто его даровал, столь упорно искал надежду, чтобы отдать ее тебе? — Но я уже потеряла его. Есть ли смысл? Просто упасть… И не встать. — Ты уверена? Оглянись. Решительность, готовая для тебя на все. Юноша ничего не поймет, а вы спасетесь. Или же тебе хочется бросить его тут? Действительно. Диалог в голове не заканчивался, голос что-то шептал, рассказывал, уговаривал. Но есть кое-что, чего она правда очень боится. Умереть из-за своей души. Она готова это сделать от руки человека. Она готова это сделать от руки монстра. Она готова это сделать от собственной руки, хотя признать сей факт пришлось через сумрак и отчаяние. Но не так. Не из-за ошибки. Хотя, если она появилась так случайно, отчего бы так же не исчезнуть? Страшно. Просто ей стало очень страшно. Она трусиха, и все. Хотя, так будет правильно. Фриск останется без нее, и горевать не будет. И с чего что-то внутри нее так затеплилось? Отчего она вдруг думает, что это… взаимно.