Сигнальные ракеты

      Примерное расположение штаба, где находилась Тиа, мафия и агентство начали искать с самого первого дня, как девушку похитили. Разведчики провели большую и трудоемкую работу, Сэтору поднял старые исторические архивы, откопав где-то несколько карт, с помеченными на них бункерами и бывшими лабораториями, в которых ранее работали в союзе люди «Якудза» и люди Клинка, однако это почти ничего не дало. Группа бойцов, которых регулярно отправляли в путешествие по Японии, была вынуждена проверять каждую точку, что также отнимало столь драгоценное ныне время. А больше пятерых уже отправленных человек послать было нельзя, шла война. Дадзай понимал положение дел чуть ли не лучше остальных, и это в буквальном смысле его убивало, а дышать позволяли лишь последняя тлеющая в груди надежда на «А вдруг?» и знание того, что Тиа еще жива. Должна быть жива, несмотря на то, что слова Джозефа на иногда случавшихся встречах все всегда подвергали большому сомнению.       Тоска Дадзая превращалась в самое настоящее болото. Сколько прошло с похищения Тии? Почти два месяца. Хардман попала в лапы Клинка в начале июля, ныне же была середина августа, даже почти конец. Осаму назовет себя ребенком, но его до практически кома в горле расстраивало то, что почти все лето они с Тией так безбожно потеряли. Сначала это было помутнение в голове самого Дадзая, когда после того, как его взяли в плен в странном старом доме, он разорвал с девушкой контакт, затем прыжок Тии с крыши Лендмарк-Тауэра, следом появившийся в Японии Эдвард, побег в Корияму и наконец финал — похищение самой Хардман чертовой американской организацией.       — Насыщенное у нас получилось первое совместное лето, Тиа-чан, — горько усмехнулся эспер, отпивая виски из стакана, правда магазинная дешевая выпивка на вкус была просто омерзительна. Пустая трата денег. Осаму сидел в душной маленькой кухонке, сгорбившись, нависал над столом, на коем были рядом с бутылкой спиртного развалены какие-то старые документы из мафии. Дела до них сейчас совсем не было. На полупьяную голову работать не получалось, в мыслях Дадзая то и дело всплывали образы розовых качающихся ветвей, осыпавших дождем лепестков изящную фигурку в белом простеньком платье, что с красивейшей в мире улыбкой позировала на камеру. Детектив невольно вздрогнул и будто очнулся ото сна, сунул руку в карман и спешно вынул телефон из брюк, почти с болезненной дрожью открывая то самое фото. В сердце защемило, да так, что на тягучее мгновение Дадзаю показалось, что он вовсе умер.       — Господи, — руки трясутся. Осаму скрипит зубами от боли и усталости, а по венам расползается тягучий страшный яд отчаяния. Он так давно не видел Тию, что невольно появлялось ощущение, что она Осаму вовсе забыла. Будто после этого плена они просто потеряют друг друга, словно сама Хардман решит, мол, Дадзай не помнит тех чувств к ней. И снова наступят холода, внушающие ужас больше любого заточения, терзающие душу самой яркой и истинной болью. А Дадзай помнил. Каждый момент своей жизни помнил все это: вихрь свежести, отрезвлявший дурную голову; маяк в темноте, выводивший Осаму к смыслу и пониманию себя; радость от пробуждения в теплых объятиях; тающее на глазах одиночество; печаль, которую делил с Тией и которую Тиа делила с ним. Он знал, как пахнут волосы Хардман; знал и никогда не забывал, какие у нее на ощупь руки, на них все еще, но благо уже слабо, ощущаются рубцы от Клинковского тавро, пусть и почти убранные июньской операцией. Дадзай не забыл бы и через тысячи лет: хрупкость фигуры, правда за вуалью этой беззащитности и мешковатой одеждой прячется выстраданное в долгих тренировках сильное тело; нежность молочной кожи, пусть кожа и истерзана в некоторых местах рубцами и шрамами; тембр мягкого, словно шепот ветра или шелест листьев, голоса; и янтарные неумолимо печальные глаза, в глубине которых таятся удивительные неописуемые чувства, сплетенные с тяжестью осознания собственных грехов. Тиа была красивейшим слиянием боли и любви, отчаяния и надежды, словно само ядро жизни. Ребенок изменчивой судьбы, воспитанный по всем законам мира, где красота и божественность неба контрастировала с бездушной человеческой жестокостью.       Печаль от потерянного лета несравнима с печалью от того, что Осаму не мог спасти Тию, однако даже эта маленькая грусть была в каком-то смысле последней каплей. Он хотел положить к ногам Хардман весь этот чертов бренный мир, но не смог обеспечить даже лето. Скорее всего, эти необъективные мысли навеяны алкоголем, так как в полной трезвости ума Дадзая всегда раздражали такие проявления деструктивных эмоций. Он звонко стукнул стаканом по столу и нахмурился — поддаваться хандре Дадзай не собирался. «Придурок, совсем раскис. От твоих соплей задача не решится» — и ругая себя, Осаму подтягивает к себе документы.       Эти папки ему лично вручил Морита, а хранившаяся в папках информация была, по сути, секретной. Но если в прошлый раз, когда хитрому эсперу выдавались распечатки данных людей Клинка, Сэтору был грустно уверен в том, что Дадзай отксерокопирует документацию «Якудза», то на сей раз все оказывалось куда сложнее. И глава японской мафии знал наверняка: секреты организации останутся у организации, так как о неразглашении информации был большой пункт в контракте, заключенном между детективом ДАЭ и главой «Якудза». В контракте на перепродажу Тии Хардман.       — Ох-х, — детектив недовольно посматривает на одну папочку, которую надо было заполнить и сдать Сэтору завтра. Этим Дадзай и займется, но после того, как узнает о содержимом папки «Проект «Зверобой».       События расписаны по датам, порой, настолько детально, что в них даже теряешься. Зарождение нынешней связи «Якудза» и Кровавого клинка произошло чуть больше восьмидесяти лет назад, тогда Клинок был молодой и слабой организацией, однако нашедшей способ делать оружие быстрее и качественнее, чем более крупные конкуренты. Мафия несмело заключила с американцами первый контракт — на поставку оружия. Глава Кровавого клинка же в этом контракте углядел для организации прекрасный шанс на взаимные торговые отношения с влиятельной в Японии организацией, в память о предках носящей громкое название «Якудза». «…Мы начали вести переговоры с американцами. Они предложили нам одну идею, но Босс пока лишь размышляет над ней. Все выглядит ненадежно…» — одна из отксерокопированных записей какого-то исполнителя мафии.       Видным человеком, благодаря которому «Якудза» и Кровавый клинок стали плотнее сотрудничать, был Джеймс Хорас. Он являлся главным ученым в организации, возглавлял проект по изучению аномалии, найденной у людей в Японии после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Аномалия представляла из себя вирус, наделявший человека либо очень большой физической силой, либо ночным зрением, у одного подопытного вовсе нашли ускоренную регенерацию. Однако просто сверхспособностями все эти приобретенные умения назвать было нельзя. Способности были обусловлены странной мутацией в мозгу, благодаря которой энергетическое воздействие человека на окружающую среду и себя становилось гораздо сильнее. Обнаруженные «пострадавшие» от этой аномалии погибали спустя десять дней после ее проявления. В каком-то смысле, благодаря данному вирусу, Клинок подтвердил наличие у каждого человека внутреннего мощного энергетического ядра, соединенного с мозгом. Наверное, в вере это называлось душой. Ученые американской организации данное ядро в дальнейшем так и записывали. Предположительно, вирус распространялся воздушно-капельным путем, но отследить заражение практически не смогли, шла война, так что странная мутация вскоре накрыла всю планету совершенно беспрепятственно.       Спустя небольшой промежуток времени люди научились проживать с уже проявившейся способностью месяц, а еще через несколько дней был обнаружен первый эспер, не умерший от своей способности. Вирус мутировал до конца, кто-то переболел им как обычной простудой, а кто-то стал эспером. Уже в первые годы после войны количество людей, обладавших сверхспособностями, пока перестало расти и закрепилось, к 1965 году выяснилось, что число эсперов составляет треть человечества. Мировой порядок окончательно надломился, подкошенный войной и ее последствиями, а человечество оказалось неготовым вновь перестраивать едва обретенную стабильность. Но выбора не предоставлялось, всем приходилось заново учиться жить в будто бы новом измерении. Государства формировали в себе новые министерства, больницы пытались подстроиться под «особенных» больных, институты и лаборатории старательно изучали мутацию, на наблюдение за которой ранее просто не было ресурсов и времени. В семидесятых выясняется, что способности передаются по наследству, но только если оба родителя являлись эсперами, при лишь одном родителе со способностью шанс родиться «особенному» ребенку составлял не больше двадцати процентов.       Японская мафия оказалась на грани вымирания и была фактически вынуждена заключить с Клинком, все это время с самого начала изучавшим способности эсперов, железные и очень важные контракты. Взаимовыгодные отношения превратились в созависимость. Мафия и Клинок стали изучать сверхспособности вместе, с тех же времен начался обмен людьми, как оружием. «Якудза» запросила у американской организации, у Джеймса в частности, данные о первом выжившем эспере, после заплатив громадную сумму за то, чтобы данного человека нашли и привели в один из совместных штабов, японцы хотели понять природу мутации лучше, надеясь в будущем научиться создавать способности. Проект понравился и американской организации, был одобрен, и получил название «Зверобой».       «Первой чистой способностью оказался защитный купол, мы изучали его еще тогда, когда доставили первого подопытного эспера в штаб, умение являло собой полупрозрачное силовое поле голубого оттенка с каким-то неясным пятном, напоминавшим дракона. Пятно располагалось точно в центре прямо над эспером. Отзывалась способность на зов, звучащий как «Белый дракон». Купол выдерживал обстрелы, автомобильные и танковые наезды, подопытный даже рассказывал, что от какого-то взрыва спасся благодаря данной способности. У его сына же купол обладал уже гораздо более четким изображением дракона, а поле было гораздо более заметным. Потрясающе…» — вырезка из дневника Джеймса Хораса. Того мужчину из Хиросимы не нашли, он давно покоился в земле, зато смогли отыскать его вышеупомянутого сына, однако радовались недолго, так как купол вместе с эспером образовывал шар и поднимался на несколько сантиметров в воздух. Так происходило из-за смешения способности отца и способности матери. Мать обладала левитацией. Клинок и мафия стали пытаться отделить одно умение от другого, но достаточно быстро поняли, что парень с половиной способности просто не выживет. Так и случилось, подопытный умер, а его семенем с отделенным геном одной способности (отделить который научным образом было невозможно, и прибегли к помощи другого эспера) оплодотворили девушку, не обладавшую никакими умениями, рассчитывая попасть в те самые двадцать процентов удачи. Ученым повезло лишь на третьи роды у третьей «не особенной» подопытной.       (Приписка неровным подчерком.)        Сейчас нам удалось выяснить, что «отделить» тогда чистую способность «Белый дракон» так и не вышло, мы лишь подавили одни гены, так как эффект чужой способности, воздействовавшей на биологию человека в то время, был временным. Ныне у объекта 073d наблюдаются проявления смешанного умения — падение объекта 073d с Лендмарк-Тауэра в июне 2021 является тому доказательством.       Выведенный «чистый» ребенок появился в мае 1979 года и был отдан американской семье выходцев Клинка, добровольно покинувших организацию (некоторых людей Кровавый клинок в те времена отпускал, даруя шанс на «нормальную» жизнь, однако было два условия: обязательное сотрудничество и молчание.) Ребенка назвали Алекс Хардман.       (Приписка того времени.)       Проект был приостановлен из-за прихода к власти сына Джеймса Хораса. Мафия стала относиться к Клинку подозрительно, так как нынешний глава вместо курса изучения способностей желал избрать курс увеличения их мощности в целях использования в войне.       В начале 1981 года мир начал выходить из кризиса, в яму которого оказался скинут из-за появившихся людей со способностями, однако общество эсперов все еще принимало с трудом. Примерно в то же время в Великобритании были обнаружены несколько человек со способностью нейтрализации. От «Якудза» и Кровавого клинка не скрылась информация о распространении эсперов, умевших обнулять взглядом, касанием или голосом чужие умения. Однако если американцы отнеслись к этому настороженно, то японцы незаметно и тихо вывезли из Англии к себе женщину с такой сверхспособностью. «Длительность способности нейтрализации пока варьируется от минуты до часа — в зависимости от здоровья эспера и уровня освоения способности…» — очередная вырезка, но уже на японском.       «Мы захотели избавиться от этого яда. От эсперов. И нашим единственным шансом были две эти способности: первая рожденная и нейтрализующая. Босс хотел вывести сыворотку, которая стирала бы способности навсегда, грубо говоря, стала бы вакциной от вируса, появившегося во времена войны, поэтому нам необходим был Алекс Хардман на нашей территории…» — записи Сэтору.       Алекс Хардман был направлен в Японию, так как большая часть оборудования была перевезена туда Джозефом Хорасом, а мафия достаточно сильно склоняла людей Кровавого клинка к продолжению эксперимента на территории «Якудза». Подобное давление напрягло Клинок, к тому же американцы опасались, что до конца эксперимента прежний глава мафии не доживет. Опасения были не напрасны, через пару лет его место займет молодой эспер Сэтору Морита.       В 1998 году Хардман сбегает с проданной мафии семнадцатилетней Амандой Браун. Поначалу Кровавый клинок пытается компенсировать потерянный «товар» «Якудза», но потом замечает пассивность главы мафии в этом деле. Выясняется, что Сэтору Морита, тогда еще лишь приближенный главы «Якудза», частично был замешан в побеге Хардман. В тот момент отношения между американской и японской организациями оказываются на грани разрыва. Однако парой контрактов дела удалось уладить, в мафии сменилась власть, Сэтору Морита стал новым Боссом.       После побега пары, главе японской мафии удавалось укрывать Хардман и Браун еще около года, параллельно с тем Сэтору заключил с пришедшим к власти Мередитом Хорасом (внуком Джеймса Хораса) контракт на то, что Кровавому клинку достанется ребенок Алекса и Аманды, а мафия оставит себе отца. Однако Мередит нарушает условия Контракта через несколько лет, желая забрать Алекса Хардман обратно в организацию. В мае 2015 отряд Клинка во главе с Эдвардом Скоттом вламывается в дом семьи Хардман, однако Алекса им взять не удается — он застреливается. Аманду убивает Эдвард Скотт. Девочку 14 лет забрали в главный штаб американской организации, в тот же год Сэтору Морита бронирует себе двух новобранцев, которых выкупит в ближайшие три-пять лет (новобранцами были Сэм Кроссман и Элайотт Скотт).       Узнав о таком грубом нарушении контракта, мафия незамедлительно выставляет свое последнее условие: либо она выкупает девочку, либо объявляет Кровавому клинку войну. В американской организации переполох, в спешке Хорас назначает семерых глав совета, среди которых Джозеф Уилкинсон и Эдвард Скотт, и передает совету почти всю власть, совет соглашается на продажу девочки, но через срок обучения — четыре года.       «Я сразу догадался, что дело будет в том, что мне в дату сделки попытаются вместе с Хардман подсунуть забронированных мной Освальда и Кроссман, а ныне будут натаскивать их на слежку за Тиамат. И я был готов, что в роковой день мы с Мередитом разыграем представление «вот эти мне нравятся, а вот эти нет» перед глазами совета, словно папки Освальда и Кроссман подкинуты случайно. Мне кажется странным в целом то, что Мередит передал, по сути, всю власть в руки семи человек, пусть он и является седьмым в этой странной команде. Я думаю, у него и нескольких людей совета, есть какой-то свой план, который Хорас скрывает даже от Клинка. В любом случае, дни Кровавого клинка сочтены уже сейчас, неважно, развалится он во время войны с нами, либо изнутри…» — записи Сэтору Мориты 2015 год.       (Далее свежий рукописный текст.)       Проект «Зверобой» возобновлен.       Осаму дочитал документ. И, честно сказать, он практически не был удивлен. Многое, из здешней информации он получил еще при своей работе на «Якудза» от Министерства дел эсперов, когда переходил на сторону ДАЭ, передав Министерству много «увлекательных» зацепок в то время. Дадзай также понимал, что покоящаяся незаполненная папка с документами содержит в себе листы на донорство, как минимум, крови Тии и его. Хотя, скорее всего, с него, как с яблоньки, мафия в свое время все уже собрала.       — Ну и паутину вы сплели, Босс, — эспер устало усмехается, а после неожиданно дергается от вдруг зазвонившего телефона. — Ну что опять?.. — и со вздохом берет трубку.       — Дадзай-кун, ты дома? Нам срочно нужен ты во временном штабе ДАЭ.       — Что-то случилось? — эспер тут же поднимается, закидывая серо-синее пальто на плечо.       — Ёкота-чан вернулась.       В груди что-то будто бы оборвалось. Дадзай не помнил, что ответил, сразу сорвался с места и вылетел за дверь.       Светало сегодня, кажется, особенно быстро: ранее желтовато-розовое небо ныне было совсем голубым, правда, судя по стягивающимся со стороны леса тучам, чистым оно оставаться будет недолго. Хардман нервно оглядывается на дорогу, ища взглядом преследование, либо высматривая впереди заставу Клинка. Все было пусто, ничего не предвещало угрозы. Аяко, мертвой хваткой вцепившись в руль, старалась ровно вести дрожащий на каждой кочке хлипкий пикапчик, иногда выглядывая в окно, видимо смотрела в зеркало.       — Достань карту, пожалуйста.       — Не отвлекайся, — видя, что Аяко чувствует себя за рулем крайне неуверенно, Тиа лишь тепло ей улыбается, начиная копаться в бардачке, но неожиданно вздрагивает.       — Что-то не так?       — Пистолет… — девушка тянет руку назад и вынимает небольшое огнестрельное оружие. — В хорошем состоянии… В Японии же нельзя иметь оружие? Я что-то такое читала, — первая мысль была сразу о том, что чертов пикап — очередная ловушка Клинка. Тиа быстро одернула себя, не хватало окончательно стать параноиком, но контролировать свой страх было куда сложнее, чем раньше, ведь девушки так близко были к победе. К свободе. Видя, что Хардман бледнеет на глазах, Аяко слегка сбавила скорость, параллельно заметив, что небо стало совсем пасмурным. В душе поселилось волнение.       — Не пугайся раньше времени. Полицейские могут держать при себе огнестрельное оружие. Может тут есть номер какой?       — Знаешь, меня не обнадеживает то, что мы угнали машину у полицейского…       — Вполне вероятно, что это может быть и кто-то из мафии. Сеть «Якудза» растянулась куда дальше, они давно за пределами Йокогамы, а лет пятьдесят назад были едва ли ни во главе страны в целом.       — Когда появлялись первые эсперы?       — Именно, — Миура ободрительно улыбается. Ей самой хочется верить в свои слова, ведь если Тиа и Аяко будут думать об опасности слишком сильно — проиграют. А проигрывать ни за что нельзя, ведь второго шанса точно не будет. Аяко пристрелят на месте, им не нужна больше такая проблемная пленница, а стратегического значения девушка почти не несет. «Да и Дадзай-сан продал бы меня за двести йен…» — редактор неутешительно усмехается.       Тиа думает о чем-то подобном, заинтересованно вертя в руках найденный пистолет. Ловушка не ловушка — оружие рабочее, для защиты сойдет, если найти патроны. Может быть это и правда просто дурацкое удачное совпадение, которое поможет беглянкам выжить. Жаль, что отменным стрелком Хардман никогда не была, по мишеням попадала, но мазала по бокам, да и с ее способностью как боец дальнего боя Тиа была бы бесполезна. Возвращаясь к теме недопустимости проигрыша: Тиа понимала, что застрелят уже не только Аяко. Шанс того, что голову Хардман не продырявят свинцом, угрожающе стремился к нулю: Эдвард будет в ярости, его не остановит даже руководство, остальные члены Клинка, устав мытариться из-за договоров с «Якудза» пристрелят Тию как собаку, а после сошлются на то, что девушка оказывала слишком сильное сопротивление. Все обернется относительно неплохо только в том случае, если в высланном за ними отряде будет Джозеф.       — Бред какой… Лучше вообще об этом не думать, — отложив оружие, девушка ловкими движениями развернула карту, что-то объясняя Миуре, которая, кивнув, свернула на следующей развилке — они пытались срезать, чтобы как можно скорее добраться до Йокогамы. «Интересно, как там все у Рико и Саймона?..» — спрашивает себя одаренная, прислоняясь лбом к стеклу — в то же мгновение по нему с другой стороны начинают звонко тарабанить большие дождевые капли. Погода совсем испортилась, хотя, вроде бы, какое светлое было сегодня утро… Впрочем, Хардман любила дожди. Особенно грозу.       Сунув руку глубже в бардачок, Тиа вдруг вытащила тяжеленькую коробочку, потрепанную годами, грязную, с побитыми углами, но очень ценную.       — Патроны… — прошептала она, показывая находку Миуре. Девушка, отвлекшись от управления, с читаемой надеждой и несдерживаемой улыбкой взглянула на коробку, кивая. Недолго подождав, Хардман ринулась заряжать пистолет, с тихим ворчанием пытаясь вспомнить, как это вообще делается.       — Сколько?       — Девять. Не густо, но, если что — немного отстреляемся.       — Ты хорошо стреляешь?       — Честно? Не очень. Дадзай-сан пытался потренировать меня в стрельбе, однако я в такие моменты словно слепну на оба глаза, пока у меня в голове попутно искажается пространство. Не знаю, как это объяснить. Может снова какие-то психологические штуки. Ненавижу огнестрельное оружие. Кинжалы, копья, мечи, катаны, сабли и тому подобные штуки больше мне по вкусу.       — Почему? — Аяко кажется было просто интересно ее слушать.       — Не знаю. Если убирать всю грязь… Это схоже с танцами или спортом. Может быть, чуть позже я займусь фехтованием. Если мы, конечно, выживем, — Тиа невольно усмехнулась.       — Мы выживем, — упрямо сказала Миура и плотнее вцепилась в руль.       — Хорошо, Аяко-чан… — Тиа, проверив и убедившись, что оружие не снято с предохранителя, сунула пистолет себе под подранную ткань футболки, опуская руки на колени, оглянулась на дорогу в последний раз. Волнение в груди стихало, возможно, убаюканное музыкой почти осеннего тоскливого ливня, на сердце стало неожиданно спокойно, лишь неприятно ныли раны, вполне вероятно, что от погоды. Тие на какой-то момент даже показалось, что судьба действительно на их с Миурой стороне. Машина плыла ровным ходом, точно призрак на одинокой трассе, укрытая завесой дождя, не слышно было рев мотора, качка кончилась, дорога стала ровнее. Хардман прижалась боком к двери и стеклу, пригревшись, нахохлилась, словно маленькая беспородная птичка, веки сомкнулись сами собой.       — Отдыхай… — послышался шепот рядом.

— Отдыхай, Тиа-чан…

      — Осаму? — ее голоса не слышно, он слился с ворчливым рокотом грома в тяжелом темном небе. Кучерявые тучи кольцами вились над деревьями и макушкой невысокой хрупкой фигурки, Тиа с потерянным видом стояла в поле, рядом с огромным деревом. Вокруг никого. Лишь шелестит высокая трава, выжженная ушедшим летом, она гнулась под натиском ветров, что игриво зарывались в нее, предупреждая о грядущей грозе. Тиа выдохнула, ощущая внутреннюю странную дрожь, а после оглянулась назад, отходя к дереву, желала спрятаться в его приподнятых больших корнях — может быть в грозу это было и опрометчивым решением, но все лучше, чем бежать через бескрайнее поле невесть куда. Хардман даже не понимала, где она. Все, что девушка чувствовала и знала — место было ей родным. Ветвистое коронованное богатой шевелюрой дерево напоминало сакуру, на которую они с Дадзаем смотрели в Корияме.       — Но это дуб… — сама себя опровергла Тиа, протягивая руку к морщинистой старой коре.       Сердце опаляет какое-то знакомое тягучее чувство, Хардман невольно замирает и оглядывается назад, но все еще никого не замечает. Вдруг раздается мощный громовой удар, а с ним, как по щелчку, на поле обрушился ливень, заставивший девушку сжаться и вздрогнуть. Повеяло грозовой прохладой. Честно говоря, Тиа уже устала мерзнуть, хотелось домой, но девушка совершенно не знала, как вернуться. Сквозь дождевую стену страшно идти. Да и куда? Ничего же не видно.       — Да уж… — она садится куда-то между корней, точно в импровизированное кресло, а после вовсе укладывается, оберегаемая странным большим дубом. Опять захотелось спать.       Стоило Тие расслабиться, как вдруг в груди что-то волнительно кольнуло, из-за дождя ничего не было слышно, даже свиста ветра и шелеста печальной листвы, но Хардман показалось, что ее кто-то звал. До боли родное ощущение. До спазмов в сердце любимое чувство. Тиа, даже не зная наверняка, послышалось ей или нет, подрывается с места. Ей хочется взобраться на мудрый дуб и взглянуть на поле сверху, но она не решается сдвинуться с места, точно испуганная лань прислушивается к звукам мира, пытается заметить что-либо. Хотя бы какую-то тень. Но стена серого ливня сливает все воедино — и поле, и небо, из визуальной опоры осталось только несчастное громоздкое дерево — дом позади Хардман. Мнимая защита. Мудрое одиночество дуба распространялось на все вокруг, в этом тихом прохладном месте выдавалась отличная возможность подумать. Остановиться. Перестать убегать от своих мыслей по поводу… По поводу всего?       Все изменилось. Вот что Тиа поняла. И вроде бы после таких мыслей в душе должно было стать спокойнее, но не так-то просто обрести тихую гавань там, где столько лет бушевал океан: заслуживает ли убийца прощения? Законы не пишутся просто так. Убийцы должны сидеть в тюрьме и это факт. Но все ли? Сухая законодательная справедливость на деле устаревший и сломанный механизм, он ничуть не лучше тех организаций, что назначают чью-то смерть либо боль за справедливую плату. В идеальном утопичном государстве система делилась бы на несколько частей: какие-то убийцы отправляются за решетку, какие-то на лечение, какие-то еще куда-либо; приговоры выносятся с учетом всех минимальных и весомых факторов; в таком мире тюрьма и законодательство были бы ориентированы не на то, чтобы оградить общество от выпавших из него элементов, а спасти эти самые элементы и вернуть их в общество.       Из банального школьного курса обществознания было понятно, что многие государства и без того стремились к подобным системам, но все слишком сложно. Человеческая психология изучена настолько мало, что ученые банально так и не могут объяснить природу многих явлений — природу снов, например. Поэтому говорить об «излечении» убийц было более чем рано, а Тиа с Осаму просто исключения из правил. Не существует справедливости, даже карма никогда не станет подвластной и понятной человеческому мозгу, поэтому то, что Дадзай и Хардман живы и не упрятаны за решетку — просто стечение обстоятельств. Не более чем интересно сложившееся человеческие судьбы. И можно бесконечно рассуждать, что будет правильно, но так и не прийти к ответу. Все очевидное не очевидно, все простое на самом деле очень сложно. Жизнь дала убийцам шанс. Убийцы приняли этот дар и использовали его во благо. На этом все.       Изменения Тии не оправдывают загубленных ее руками судеб, вершимые Хардман дела не особенно сглаживает даже давление Кровавого клинка. Просто среди бесконечного потока элементарных частиц Тиа смогла изменить свое направление и теперь ее жизнь станет другой. Честной и доброй, насыщенной любовью, работой, милыми бытовыми вещами, множеством новых знакомств. Точно также с Дадзаем.       — Кто Я?..       Люди склонны принимать чью-то сторону или позицию, искать «правильное» в этом безбожно потерянном мире, сама суть которого неправильна. Эта история показывает лишь то, что истина открывается в любви, и то, что нет никакой стороны. История, показывающая несправедливость и непредсказуемость судьбы.       «Моя биография — спорная вещь. Как и биография Осаму. С этим ничего не поделаешь, прошлого не вернешь и не исправишь наделанных ошибок. Если я не поплачусь при жизни, возможно, меня закинут в адский котел. А может быть я просто предстану перед каким-нибудь божественным судом или чем-то типа того. А может не будет ни того, ни другого, я поговорю с какой-нибудь мудрой душой, мы обсудим мои поступки, и я пойду дальше. В следующую жизнь, где мы с Осаму снова встретимся» — Хардман печально улыбается. Тиа считала, что миру не хватает самостоятельности. Дождь смывает грязь пережитых будней, дышится легко и мягко, лихорадки больше нет. Тиа говорила сама с собой на протяжении, как минимум, получаса, иногда прерываясь, чтобы сквозь гул тяжелой ливневой стены попытаться расслышать чей-то мерещившийся временами зов. У Хардман, на самом деле, очень давно не случалось таких откровенных и честных разговоров со своим сознанием, а оказалось, что это именно то, что ей было нужно. Тиа начинала чувствовать себя полноценной.       — Тиа-а-а-ча-а-ан! — на этот раз ей точно не померещилось.       — Осаму?.. — состояние мирной сонливости в миг растворилось, девушка снова вскочила на ноги, подбегая ближе к началу дождевой завесы — на границе будто бы двух миров листья дуба редели и несколько холодных капель упало Тие за шиворот.       Сердце разгонялось все быстрее, трепетало и ухало, как больное. В висках пульсировала кровь, Хардман на мгновение показалось, что она вовсе оглохла. Ее охватил неожиданный страх, где-то вдали сверкнула молния.       — Боже… — тяжело выдохнув, Тиа вдруг срывается с места, выбегая под дождь в открытое поле странной холодной бездны. — Осаму! — ее голос срывается и затухает где-то вдалеке.       — Тиа-а-а-ча-а-ан! — звук все ближе, а вскоре Хардман видит очертания знакомой фигуры.       — Осаму! — и срывается с места. Ей плевать, если в нее ударит молния, может так будет даже правильно, ледяной дождь тоже Тию не пугает, пусть капли и режут ее нежную кожу с каждым ударом, Хардман все равно бежит вперед, сама почти не ведая, куда именно. Несколько секунд кажется, что родная фигура вовсе отдаляется от Тии, пытается скрыться за туманно-ливневой ширмой, но потом Хардман видит, что все иначе.       — Тиа-чан! — Осаму прорвался вперед и, кинувшись к девушке, стиснул ее в теплых объятиях. Все замерло. Остановился дождь и стих грохот грома, пропал шелест листьев печального дуба и не слышится шепот гнущейся длинной травы. Только сердце бьется. Совсем родное и теплое, стучит рядом, греет Тию. Хочется рыдать, хочется визжать и прыгать от счастья, замершие замерзшие от ливня Хардман и Дадзай остались в том пустынном поле, остановленные в уснувшей вселенной.       — Тиа-чан, проснись! — но все хорошее подходит к концу.       — Что?! Твою мать! — поначалу ее будит громкий вскрик Миуры, после — скрип тормозов, а затем глухой удар сзади, толкнувший многострадальный пикап вперед. Страх огненным жаром взрывается внутри, опалив живот и грудь, заставляя тут же проснуться, словно Тиа и не спала вовсе. Инстинкты включаются раньше едва успевшего что-то осознать мозга, а потому, вытянув руку вперед, Хардман в последнее мгновение активирует бело-голубой щит «Белого дракона», когда как над головами ее и Миуры Нечто сминает крышу, а после отрывает ее вовсе — остальной пикап спасла способность Тии. Первое, что ощущает Хардман — уже точно настоящий проливной дождь. Холодный и гадкий.       — Что это?! — судорожно оглядываясь по сторонам, одаренная замечает за ними с Аяко преследование из трех машин, а также перевернувшуюся четвертую, из которой выпал клинковский эспер со способностью «Ветви», Тиа слышала про него еще в Америке. Толстенная ветвь извивалась умирающей змеей, тянулась от руки погибшего в почти лобовом столкновении человека к обочине. Она и сорвала крышу с автомобиля Миуры и Тии, но не позволила остановить беглецов благодаря щиту Хардман.       — Почему ты не разбудила меня раньше?! — едва успевая дышать, выкрикнула Тиа, сама не осознавая, что повысила на растерянного редактора голос. Холод отрезвлял, одаренная быстро приходила в себя.       — Да они пару минут назад хвостом прицепились! Я тебя докричаться пыталась, ты спишь мертвым сном! А потом эти как выскочат! Спереди! — тоже прикрикнула на нее Миура, вцепившаяся в руль. Не испугавшись почти случившейся аварии, Аяко после легкого торможения тут же вдавила педаль газа в пол, силясь оторваться от трех машин, ехавших позади. Ветер бил в лицо, неудачно завязанный хвостик, естественно, расплелся, Тие пришлось судорожными неловкими движениями быстро освобождаться от растрепавшейся копны своих волос, когда как Миура сделала резкий разворот на вполне мягко загибавшемся шоссе.       — Прости! — перекрикивая рев мотора и ливень, Тиа оглянулась на подругу, ободряюще ей улыбаясь, а после приподнялась, отстегивая ремень.       — Ты сдурела?! На полном ходу идем!       — Старайся ехать ровнее! — отчасти проигнорировав испуг редактора, Тиа вынула пистолет из-за пояса, здоровым коленом опершись на сидение, развернулась лицом к их преследователям. В стекло стрелять — дохлый номер. Не факт, что попадет, не факт, что пробьет стекло. Невольно вспомнились моменты из сериалов и фильмов, где во время погони полицейские стреляли нарушителю по шинам. Вот эта задумка показалась Хардман достойной.       — Господи, ну и дерьмо… — шепотом ругалась Тиа, пытаясь хоть как-то прицелиться. Девушка изо всех сил пыталась сосредоточиться и вытащить из заржавевшего участка своей головы хотя бы примерные правила стрельбы, на мышечную память можно было не надеяться, Тиа стреляла также редко, как Клинок проявлял к ней свое милосердие. Колеса несущихся авто казались такими же маленькими, как звезды в небе, Хардман была почти полностью уверена, что промажет, руки дрожали от холода, а раздробленное и хлипко зафиксированное дощечками колено было готово вот-вот сломаться окончательно. Тогда бы Тиа абсолютно точно завалилась в бок, рухнув на Аяко, та бы не справилась с управлением, и пикап унесло бы в кювет. Финал комедии — они снова в плену после фееричной попытки сбежать.       — Ну уж нет… — едва не забывая снять оружие с предохранителя, Тиа концентрируется из последних сил, забывая про холод, голод, жажду и прочие прелести существования в нерадивом человеческом организме, а после стреляет, сразу же попадая в шину ближней машины. Колесо лопается с громким хлопком, Тиа иррационально пугается, что пущенная пуля сейчас отлетит обратно ей в лоб. Выдуманная трагедия обходит новоизбранного стрелка стороной, вместо этого слышится неприятный скрежет голого колеса по дорожному полотну — еще немного и кровь хлынет из ушей. Одна машина выходит из гонки.       — Так держать! — заметив это в зеркале, приободряет Тию Миура, не собиравшаяся проигрывать начавшийся заезд. Редактор совсем приноровилась к вождению. Возможно, благом тому послужил выброс адреналина или разыгравшийся азарт от удачно минувшего почти-столкновения, но ныне Аяко неслась по дороге не хуже гонщиков в Need for Speed, совершенно не пугаясь светло-серой дождевой стены, сквозь которую едва-едва проглядывались ближайшие завороты. Тучи сгустились окончательно, приобрели свинцово-синий цвет и нависли над миром с укором. Все вокруг было темным и безрадостным, деревья и горы ныне казались не защитниками, а врагами, где-то впереди вдруг, внушая волнительную надежду, стали проглядываться далекие высотки Йокогамы.       Пучина серого дождливого ада не желала выпускать из себя никого — ни бегущих к свету грешников, ни гонящихся за ними чертов. Тиа испуганно думала, о том, что Клинок настолько обезумел, что не побоится преследовать их ржавый пикапчик до самого города, опасения, в целом, были не напрасны. По пути, на шоссе, уже встречались первые гражданские авто, люди в шоке и страхе тормозили и съезжали на обочину, давая пронестись побитой машине без крыши и ее недурному эскорту по всей ширине дороги. Кто-то, скорее всего, уже позвонил в полицию — плохо дело. Теперь Клинок точно не отцепится, будет гнать свою добычу до самого конца, пока не поймает.       Дождь нещадно долбил крупными каплями по измятым бокам пикапа, ударял холодом по макушке Тии, пытался выбить из тонких почти омертвевших пальцев последнюю надежду выжить — пистолет. Хардман промахнулась три раза, два раза попала — неутешительная статистика. Оставшиеся патроны она боялась тратить, но все еще целилась по чужим машинам, закрывая временами себя, Аяко и весь пикам куполом «Белого дракона». Все время чертову защиту держать было никак нельзя — Тиа буквально чувствовала, как трещат ее ребра и рвутся легкие от каждого напряженного вдоха при контроле способности. А люди Клинка как самые мерзкие стервятники только и ждали момента, когда спадет защита. Они периодически высовывались из окон и палили по шинам автомобиля беглянок, особенно дерзкие стрелки целились по водителю, в Тию, почти ожидаемо, не стреляли.       — Еще немного! — кричит Аяко, почти плача. Она чувствовала себя не лучше — по мокрой дороге с почти нулевой видимостью гнать на такой скорости не решился бы даже опытный водитель с недурным стажем, Миура же выворачивала лишь на чистом везении, пару поворотов едва не проморгав. Хардман несколько раз едва не вывалилась «за борт», отчаянно цепляясь руками за кресло. Город был все ближе. Все сильнее стучало сердце.       — Чего ты не стреляешь?! — едва уведя машину от очередного обстрела, Миура выдохнула лишь тогда, когда их снова накрыл созданный Тией купол.       — Патронов мало!       — У тебя их еще половина! Вот когда останется один — тогда будет мало!       — Машин становится только больше! Толку от того, что я…       — Делай свою работу, черт возьми! — крикнула на Хардман девушка, дергая руль в сторону и заставляя пикап почти подпрыгнуть на какой-то пойманной кочке. Тиа больно прикусила язык, ничего не отвечая, снова высунулась из-под щита, а после с первых секунд попала ближней машине в колесо. Дышать было почти невозможно, Хардман изо всех сил пыталась проконтролировать форму щита так, дабы не снимать его полностью, но в то же время отстреливаться — вены буквально горели от такой нагрузки.       Уверенности и боевого духа Аяко хватало на двоих — Тиа заряжалась от нее первозданной энергией, пока все вокруг сливалось воедино. Звуки становились сплошным резиновым гулом, дождь смазывал изображение в серовато-синюю кляксу, ветер больно бил по лицу и едва прикрытым футболкой плечам холодными потоками. Хардман уже ничего не ощущала, лишь старалась удержаться внутри хлипкой машины, ставшей сегодня их с Аяко спасением. Скорость соединяла их с вышеупомянутым ветром в один вихрь, пахло кровью и смертью, у Тии темнело в глазах от страха и усталости. В голове вспыхивали картины прошлого, когда одаренная, будучи еще начинающей убийцей, проходила с клинковскими отрядами по их скрытым тоннелям сквозь горы к большим городам — они шли по заданию за очередной жертвой. Опять какой-то знатный глава торговой компании, бедняга задолжал Кровавому клинку так много, что ему пришлось объявить о банкротстве фирмы и попытаться смыться. Он не успеет. Многие не успевали. Убийцы почти всегда оказывались быстрее. У киллеров Клинка была одна из лучших подготовок, с учетом того, что организация стала первой, кто изучал эсперов, Клинок абсолютно лидировал. И никто не мог ему ничего противопоставить.       «До этого момента…» — звучит в голове Хардман, она заряжает пистолет последними патронами, снимая две ближние машины, а после останавливает стрельбу. Остался последний выстрел. Роковой. Будет глупо тратить его на один из десяти автомобилей.       — Бл…ть! — Тиа не успевает поразиться нескромности обычно сдержанной в выражениях Аяко, мат чаще всего в их беглой компании позволяли себе только Хардман с Ёкотой, через мгновение нос машины подкидывает вверх, одаренная в последнюю секунду мертвой хваткой вцепляется в кресло, ее едва не выбросило от резкого торможения на полном ходу. Щелчок.       — Хах?.. — единственный громкий выдох, замерший замеченный Тией пар изо рта, будто в ином измерении зависшие в воздухе капли проливного дождя, оглушительный звон стекла и металла. Этот звон Тиа знала, для нее он до того знакомый, что яд, давно выкачанный из груди, снова острием игры пронзил мякоть сердца. Мир парализовало, пикап остался висеть в воздухе, подброшенный каким-то выскочившим на шоссе эспером Клинка, даже дождь перестал идти. «Значит… так ощущается смерть?» — вяло думает Тиа, не меняясь в лице, смотрит в беспробудно бездушное серое небо.

«Скажи мне?! Так ощущается смерть, Сэм?!»

      Ее неожиданно едкой желчью от кончиков пальцев ног до макушки наполняет какое-то бурлящее новое чувство. Это не страх и не ужас. Это что-то другое. Словно вся ее кровь кипит, кипит от возбуждения внутренней силы, такой мощной, что кажется сердце просто взорвется вместе с головой — отнюдь, наверное, было бы не самое приятное зрелище. Вспышками пролетела вся «пленка памяти» перед глазами, словно кадры любимого старого фильма, а Тие казалось, что она, как маленький новичок-жнец пыталась ухватиться за нее тонкими ручками, в безуспешной попытке прервать умирание. Тотальная беспомощность рождала нечто новое, глубоко запрятанное на самой глубине, до чего не смог докопаться Эдвард своими тренировками, чего не заметил Алан в своей работе по изучению психики эсперов, то, о чем в себе грезил Джозеф, но знал… Знал, что просто не достоин обладать такой первобытной мощью. Тию наполнила такая яростная и дикая жажда жизни, что ей краешком сознания померещилось, что она сейчас сама превратится в благородно-белого дракона.       «Зачем я живу?» — этот вопрос в последние семь лет был для похищенной школьницы-киллера-беженки-детектива самым популярным, словно неоновая вывеска горел яркими буквами в кромешно черном сознании. Сердце? Какое сердце? Его, казалось бы, вовсе сейчас не существовало, слилось с душой воедино, превратилось просто в чистую энергию, из которой рождается жизнь, стало путеводной звездой. С размышлениями Тии могло почудиться, что прошло несколько минут падения, на самом деле нет — не больше пары секунд. Автомобиль перевернуло в воздухе, и он должен был приземлиться на обломанные остатки крыши, но…       «Затем, чтобы любить. Чтобы быть любимой. Чтобы создавать. Чтобы, черт возьми, учиться жить. Чтобы видеть, слышать, понимать, чувствовать и быть счастливой. Кто вы все такие, чтобы лишать меня этого?!» — из ее горла рвется нечеловеческое рычание, а резко вспыхнувший искрящийся белый шар щита охватил всю машину целиком, внутри же все стало невесомым, а потому удар Хардман и Миура почти не ощутили. Многослойный шар померк под серостью дождя и, задрожав, исчез после аварийного приземления. А внутри Тии все пламенело и дрожало, словно Помпеи в последние секунды «жизни», эмоции сливались воедино, душа обладательницы парализованного умирающего тела натурально горела в адском котле даже не выйдя за пределы материального мира.       Пахнет кровью… Пахнет склизким ржавым металлом и человеческой кожей — это точно запах крови, резкий, кричащий, сразу в мыслях вспыхивает темно-красный предупреждающим полотном. В дыму… Или это пар? Ни черта в любом случае не видно, а каждая косточка ноет так, словно… Словно что? Чем еще пахнет? Не можешь видеть — чувствуй! Что угодно делай, хоть пальцы себе сломай, ногти вырви, сдери об асфальт, но живи! Изо всех сил живи! Ради себя! Ради Дадзая! Ради гневом и паникой пылающего внутри Дракона!

— Сэм!.. — не голос, жалкий хрип умирающего. Не вспоминается ничего кроме эти звуков и запахов. Все словно повторяется. Из визуального Тиа, тогда еще Тиамат, помнит разве что измазанную кровью слипшуюся от нее же огненную прядь волос — это был последний раз, когда Хардман видела Сэм.

      Живи! Борись! С чем угодно, неважно! «Господи, если ты существуешь, я тебе даже помолюсь!» — Тие хочется выть, но ее тело не может пошевелиться, а перед глазами лишь сплошная муть. Мутная муть. А из-за гадкого чёрствого ко всем ливня не слышно даже собственного пульса. Сердце несчастное, больное, изнуренное — трепещет. Не кровь качает, словно гвозди вдалбливает всю жизнь, и с каждым днем все больнее. Всегда было, пока Хардман не встретила Осаму. Пока не заглянула в «злато-карий омут» печально глубоких глаз, за которыми пряталась такая же страшно одинокая душа.

— Сэм!.. — она уже даже не вслух шепчет, едва губами двигает. Чьи-то теплые руки хватают ее, отцепляют от душащего ремня безопасности и вырывают из задымленного дурманного омута смерти, дождь не враг — он отрезвляет, хотя Тие кажется, что она в глубокой отключке. Он спас ее. Да не чертов дождь, Господи. Он. Осаму чертов Дадзай. И не только из аварии.

      — Я выживу… — сквозь спазмом стиснутые челюсти кряхтит Тиа, перекидывает бетонно-тяжелую руку, заставляя свое неповоротливое тело перекатиться на живот — ошибка, теперь дышать почти нереально, словно на спину навалили глыбу камней. — Сраная гравитация…

— Сэм?.. Мертва Сэм, не зови, до Иных Миров не докричишься. Мертва. А ты жива. Себя и зови.

      — Больно… Боже, как больно! — слезы льются жгуче-горячим ручьем, внутри же все будто в кашу перемолото и Хардман уже не понимает — физически или морально. Да что одно, что другое — все по осколкам собирать придется. Но она соберет. Хоть по осколкам, хоть по атомам соберет, выживет и будет жить. Она себе уже пообещала. И не только себе, она Ему пообещала. Вопрос… Есть ли на свете родственные души? Как иначе объяснить «их-с-Осаму» феномен? Романтичная Сэм с детской наивной радостью, словно самый верный солдат «любви-с-первого-взгляда», выкрикнула бы — да! А потом рванулась бы в жаркой полемике защищать свое «да». Но Тиа теперь была взрослой, Тиа теперь была личностью, она считала иначе. Души есть разные — похожие, кардинально различные, нейтральные. Их вообще великое множество, бесконечный калейдоскоп. Но родственные души не появляются из ниоткуда, однако и объяснить их рождение никогда не получится — закономерный секрет вселенной, разгадывай, ломай голову — не поймешь. Души куются на наковальне жизни веками и жизнь вбирает в себя не только первобытное понятие «от рождения до смерти в биологическом формате», а потом души встречаются и все. Сталкиваются, как частицы в случайной реакции, но будут ли они друг с другом реагировать — зависит только от самих душ. Проще говоря: родственных душ нет, родственными души делают друг друга сами. И в этом великая неизведанная красота любви.

— Нагата Тиа.

      — Аргх! Нахрен вас всех! — сквозь слепящую завесу вглядываясь в маячащие угрожающие тени в черной одежде, Тиа рывком заставляет себя подняться — опирается на руки, держась на носках ног, словно бегун на низком старте. Ее пробивает страшной дрожью, а дряхлое колено кажется вовсе превратилось уже в сплошную кашу из костей, думать не хочется, но Хардман, если честно, уже просто ниже бедра ноги не чувствует. Грудь сдавливает удушающим спазмом. «Только не сейчас!» — паника на мгновение застилает девушке сознание, подобное ощущение она помнит с прыжка с Лендмарк-Тауэра, когда у нее случился сердечный приступ.       — Дыши! Срань! Вот срань! — Тиа от души ругается, приподнимаясь еще немного и аккуратно вытягивая больную ногу, дабы ненароком не опереться на нее, волочит за собой. В глазах перестает рябить и темнеть, лишь иногда накатывает странная муть от страха перед больной духотой, Хардман, щурясь, пытается осмотреться. Положение во всех аспектах ужасное: машина перевернулась и вряд ли снова встанет на колеса, дай Бог, чтобы не взорвалась как в тупых боевиках, пистолет отлетел черт пойми куда, Аяко едва отошла от минутной потери сознания, Тиа почти не держится на ногах, а люди Клинка окружили беглянок со всех сторон — как стая кровожадных гиен.       — Тиамат Алекс Хардман! — вдруг в рупор объявил видимо главный по «облаве». — У тебя есть шанс добровольно сдаться и тогда никто не пострадает! — чеканная военная речь Тию не впечатлила, а ситуация стала такой сюрреалистичной, что одаренной всерьез показалось, что она преследуемая преступница за которой охотился полиция не только Японии, но и всех штатов Америки. (Хотя, такое развитие событий Тие было как раз несложно представить.) Need for Speed закончился, началась какая-то другая игрушка. Жаль название у нее нерадостное.

— Тиа и… Осаму?..

      Эти слова в голове придали Хардман сил, удушье отступило, сердце прекратило свои недовольные попытки остановиться, нового приступа не случилось, и девушка, выпрямляясь, вдохнула морозный влажный воздух полной грудью, кажется в бледно-серой темноте янтарные нечеловеческие глаза сияли натуральным золотом. «Жить!» — было единственной ясной мыслью в заполнявшемся черной океанической водой рассудке.

Бездна и океан — это одно и то же.

      Она ничего не видела, действуя на чистой интуиции, вышла вперед на несколько шагов, заставив раздражающий хрип рупора замолчать, дождь, до этого так неприлично перебитый, благодарно зашуршал ей астральным шумом. Тиа, бывшая Тиамат, спускалась в собственную внутреннюю мрачную душу, забывая обо всем на свете, кроме самых важных вещей — Нагата Тиа, Осаму Дадзай, Жить. «Белый дракон» — вслух или нет, но она его позвала шелестящим шепотом, таинственно странным, даже пугающим, хотя за прошедший головокружительный год Тиа не впервые слышала голос собственной души. И тьма перед Хардман послушно расступалась, сердце снова забилось непозволительно быстро, было мятежным и непослушным, как паж мечей, болело, словно молило нерадивую хозяйку остановиться. Нерадивая хозяйка игнорировала жалобные мольбы.       — Белый дракон… — она протянула тонкую дрожащую руку в темноту, таинственно черную, словно одежды Бога Смерти. Ладонь неожиданно наткнулась на что-то холодное, немного шершавое, но родное до боли, жившей где-то глубоко за грудиной. Мгновение. Послышался глубокий низкий рык, с таким рыком не сравнится даже рычание самого царя зверей, видимо, у зверей теперь произойдет государственный переворот; Тиа не испугалась, шагнула ближе, не отпуская руки, провела пальцами дальше, ощупав внушительного размера гладкий клык. В полном мраке неожиданно вспыхнули двумя яркими сапфирами большущие мудрые глаза благородного дракона, так неуважительно запрятанного внутрь грязных темниц от светлого мира, истинный Король взглянул, однако, без обиды, лишь с глубокой тоской и пониманием.       — Белый дракон… — Тиа впервые в жизни его увидела. Впервые в жизни пришла к нему сама. И оба понимали — зачем.       Белый дракон продолжает вглядываться в маленькую сильную душу перед собой, словно решая, достойна ли…       — Помоги мне, — язык совершенно не слушается, а грудь опаляет страхом, девушке кажется, словно дракон ее игнорирует.       Белый дракон таинственно вздыхает. Сердце Тии болит все сильнее, вот-вот взорвется, потрескается.       — Ab imo pectore*… — неожиданно для самой себя произнесла Хардман и затихла. Минута полной тишины, а после вдруг поднялся такой сильный вихрь, что девушку чуть не снесло его мощным потоком — дракон доброжелательно расправил крылья и поднялся.       Гремел гром, ветер нещадным варваром рвал с деревьев листья, уносил их подальше, может и не варвар он вовсе, может спасти пытался приросшие к земле деревья. После того, как стих голос Убийцы в рупоре, прошла жалкая секунда, а затем резко исчез ливень, словно его и не существовало, тучи однако не рассеялись, все также угрожающе нависали над грешниками материального мира.       — I vivere**, — глаза — не янтарные. Сияющие, тут даже цвет никакой назвать нельзя. Глаза, полные внутренней решимости и кипящей бурным потоком жаждой жизни, воззрились на застывших в омертвелом оцепенении людей Клинка, они не поняли сказанных слов. Главный, желая было снова поднять рупор, однако вдруг подавился, почти задохнувшись, даже жаль, что только «почти». Послышался журчащий звук лопастей вертолета вверху — полицейский, дозвались.       Грянул гром, а с его божественным басовым раскатом Тиа вдруг полусогнулась, придушенно вскрикнув, зажала сердце руками, впилась сквозь футболку ногтями в плоть, вдавила пальцы крепче, словно пыталась проломить ребра и вырвать собственное сердце. В первую секунду ее сочли сумасшедшей, во вторую секунду громыхнул белый щит дракона, накрыл собой и Тию, и Аяко с перевернутым автомобилем, заключая беглянок в большую жемчужину, а затем раздался такой неистовый рев, что все здесь стоящие подумали — это глас разверзнувшейся Преисподней. Небесный свод содрогнулся, лес затрясся в страхе, туша шелест непокорных листьев, только ветер свободно несся по дороге, так как был здесь настоящим хозяином, а затем… Случилось то, что не поддается никакому объяснению.       Энергия, родившая способности, энергия, защитившая первого эспера, отчаянно жаждущего жить, скопилась над щитом тремя толстыми слоями, словно загружая какой-то мощный лазер, а после с звоном дрожащего мира разбилась, разлетелась на куски — и крыльями, большими королевскими крыльями, взмахнул вырвавшийся на свободу полупрозрачный, точно хрустальный, Белый дракон, заставляя от своего рева деревья виновато погнуться к земле.       — Боже правый…       — Босс, надо сваливать к чертовой матери!       — Стоять на месте — это приказ!       — Мы все погибнем!       — Так не хлопайте клювами! Стреляйте! Всю обойму на них спустите! Огонь! Ого-о-онь!!! — срывающийся отчаянный хриплый крик был несравненно жалок с рыком Короля. Смешно и грустно.       Тиамат стояла, опираясь на единственную здоровую ногу, тянулась двумя руками к небу, а в ладонях держала какой-то светящийся шар, голубой ближе к центру. Только не шар это был — а сердце Белого дракона. А Дракон взвивался к небу, тянул длинную шею — красивый, словно Ангел смерти либо Вестник бездны, а после гневом истинного Благородного защитника обрушился на землю, проломив под своим весом асфальт, тут же пошедший острыми трещинами. Сам по себе дракон был, ожидаемо, белый, разве что глаза и ткань величественных крыльев обладали голубым бледным оттенком, Господи, ничто иное, как Божественное существо, не из этого мира. Ужас, родившийся в душах Гиен, лишь подтверждал их греховность, змееподобный Ангел взревел опять, готовый низвергнуть на всех них весь ужас безумия, который хранил в себе, осознавая Бездну.       Зубастая острая морда склонилась ниже, люди ныне были никем — букашки, осквернившие истинную человеческую природу, окропившие ее кровью, мнили себя важными, думали о себе, как о ком-то стоящем. На деле же короной из рогов обладал только Белый дракон, сверкнувший опасным взглядом, а после резким движением, змеиным рывком, клацнул звериной пастью, схватив челюстями Жука-с-рупором. Гром был словно музыкой карты Страшного суда, хочешь не хочешь, глядя на происходящее, начинаешь вспоминать все мистическое, да и не только. Сидящие в полицейском вертолете люди проигнорировали появление вертолета ошалевших от зрелища журналистов, подлетевших неожиданной мухой, но затихших и зависших в небе с таким же омертвением, как и защитники закона.       Тиа бережно сжала пальцами драконье сердце, когда как ее собственное уже не ощущалось, она тихо всхлипывала под рокот сражения. Тиа знала — это прощание.       Белый дракон сжал пасть, заставляя исходившего на нечеловечий крик пленника острых зубов замолчать, первая кровь брызнула на мокрый после дождя асфальт, капнула на листья ближних кустарников и извилистым ручьем потекла в трещины — к земле, в ад. Тиа не смотрела, ей было страшно так сильно, что она даже не совсем верила в происходящее, а Аяко, пришедшая в себя, бледнела, не понимая, кошмар это, либо спасение, редактор снова оказалась на грани обморока.       Белый дракон грозно топнул когтистой трехпалой задней лапой, приподнимая тяжелое великое тело, раздалась запоздалая трель взволнованных выстрелов, палили люди Клинка нещадно, без перерыва: группа перезаряжалась, другая стреляла, дабы не было ни единого просвета. Но жемчужине щита плевать, пули от нее просто отлетали в стороны и исчезали где-то, а дракон был лишь сгустком энергии — у него не может быть ранений. Но Тиа знала, пусть Белый дракон и был лишь ее способностью — он живой понимающий, мудрый, ведь в руках девушка чувствовала трепещущее теплое сердце, оно вздрагивало от волнения. От волнения за свою подопечную, за душу, которую дракон с рождения поклялся защищать.       — Давай! Загасите эту тварь! По глазам лупите! — переняв командование, кричал кто-то из киллеров Клинка, муравьиным строем маленькие люди оббегали жемчужину, пытались попасть по ней, другие целились дракону по морде. Гадкие Гиены. Слабые гадкие Гиены.       Дракон взмахивает шипастым хвостом, а после мощным разворотом отбрасывает целый отряд в деревья с такой силой, что часть из них расшиблась насмерть, другая насадилась на ветви брюхом. Жуткие кровавые картины, Тиа бы так не хотела, она желала только лишь спастись, но жизнь не оставила ей и ее дракону выбора. Змееподобный ангел знал, где души безнадежно сгнили, а где еще не лишены чувств — если приглядеться, дракон бил осторожно, четко контролируя великую силу, плотно прижимал крылья к поджарым бокам. Белый дракон не хотел убивать тех, кто не виноват, другой отряд, вернее, его половина из трех человек, была отброшена назад мягче, в машины и не с такой скоростью, троица просто потеряла сознание. Считайте это великим благословением.       Обстрел не кончался, казалось бы, и людей Клинка не становилось меньше. Все хорошо. Все обязательно будет хорошо. Дадзай заберет Ее, Тию, домой и все наладится, не будет этого запаха, не будет душераздирающих воплей и рева дракона. Аяко сочла это настоящим апокалипсисом. А Хардман просто хотела жить.       Дракон разворачивается полностью, кружит волчком, снося всех, кто подступал ближе, хвостом убирал отряд за отрядом, лапами давил особенно наглых чертей. Белый дракон рвет и мечет в истинно зевсовом гневе, защищает свою жемчужину в центре. Душу, достойную любить, душу, достойную жить. О морали можно рассуждать бесконечное количество часов. Здесь нет морали, здесь есть просто первобытная истинная жажда жизни, создавшая такого большого и сильного дракона. Создавшая в целом такую способность как щит Белого дракона.       У Тии дрожало все тело, подкашивались коленки, затекали плечи, воздух не проходил в легкие, боль и тяжесть возвращались и тянули Хардман в реальность. В оглушительно страшную реальность, щит, защищавший ее и Аяко, засбоил, а Белый дракон промахнулся лапой, но следующим же ударом исправил промах, снова кого-то растоптал. Змееподобный ангел обладал природной свирепостью, не стоило ожидать от него переговоров, дипломатом была Тиа, не дракон. Пули стали совсем редкими, уже не были подобием грома, скорее напоминали жалкий плач, а может напоминали неспроста — кто-то из убийц, испуганный мощью Небесного посланника, действительно плакал. Плакать надо было на паперти.       Все тише. И тише. Словно конец дождя — прекращался обстрел. Теплое драконье сердце тоже слабело, бледнело на глазах, угасало. Дракон потратил свои силы, ему самому пора на покой, вызванный Ангел мщения отступал, благодарно склоняя массивную рогатую голову к своей Жемчужинке. Она подарила ему свободу, он подарил ей спасение. Это был честный равноценный обмен, достойный драконьего благородства. Ветер стихает, трепет вертолетных винтов слышен все яснее, а также звучат где-то отдаленным эхом сирены полицейских машин, рык отчаянных моторов. Наконец-то опомнившаяся журналистка разворачивается к камере, диктует что-то оператору, сжимая в дрожащих холодных пальцах микрофон.       — Absolvo te***, — развернувшись на былом поле брани, Белый дракон вытянул шею, заглядывая Тие в глаза, распахнутые в изумлении и испуганные. Гром зазвучал робким раскатом в последний раз, в груди Хардман похолодело, а потом резко стало так жарко, словно столкнувшиеся в реакции лед и пламя образовали громадный взрыв, разнесший ребра в мелкую крошку. Мгновение — и с тихим хлопком и волшебным звоном осыпались дракон и щит, а сердце в руках одаренной взвилось голубым потоком в небо — туда, где ему и место, свет пропал, осколки былой способности звездопадом осыпались в асфальтовые трещины и, вспыхивая, пропадали как развеянный мираж. Все кончилось.       Кипящая прогретая кровь, комьями бегущая по венам Хардман, ударила по ослабевшему и обмякшему сердцу. Все мутнело перед взором и плыло, духота сухими пальцами Костлявой сдавила одаренной горло. Тиа подавилась склизким вонючим комком мокроты с кровью, а после заходясь в приступе дрожи свалилась мешком с костями на асфальт, не чувствуя удара.       — Только не снова… — непослушная, скованная в невидимые путы рука неловко потянулась к дрожащей хрупкой груди, где ополоумевшее сердце не понимало, жить оно хочет или умереть бравой смертью храброго барабанщика, Тиа захрипела, поднимая голову, безнадежно желала протолкнуть воздух в сдутые легкие хоть как-то, хоть криком, выходили лишь только странные вздрагивания. «Отпусти… Отпусти! Не сейчас. Никогда!» — сознание беспомощно шарило в темноте выключатель — и вдруг нашло. Как по щелчку спазм прошел. Хардман откашляла кровавую кляксу, отшатнулась от нее, падая на спину и хватая ртом воздух, как рыба, уставилась в спокойно серое полотно, где маячили размытые пятна — вертолеты.       — Мы спасены…       — Я убью тебя! — слышится истерический беззубый вопль, кто-то дряхло хромает к ней, словно восставший из Котла мертвец, вторая нога парня неестественно выкручена назад, вся одежда в крови, во рту кажется и правда не хватает пары зубов, но Тиа уже не в силах пошевелиться, просто не может.       — Нет! — и только чужое дуло пистолета нависает надо лбом Хардман, божественно непоколебимо взирая на жертву, как слышится другой выстрел и вскрик Аяко. А человек падает замертво рядом. Смотрит кровавыми глазными яблоками вместо глаз на одаренную, закидывая последний кусок грязи в истерзанную обожженную душу. Лицо его заплыло, изорвано ветвями, измазано клейкой застывшей кровью, только спустя секунду шока Тиа понимает, что отчаянно вопит, из последних сил отползая назад, бьется в уже почти истерике, отбрыкиваясь от чьих-то теплых рук. «Хватит!» — говорит ее разум и поворачивает аварийный рубильник — Тиа впервые падает в обморок от ужаса. Вроде бы впервые. Ab imo pectore* — С полной искренностью, от души. I vivere** — Живу. Absolvo te*** — Отпускаю грехи твои.