Сигнальные ракеты

Тихо веет лишь сознанье, Что с тобой мы здесь вдвоем, Словно ровное мерцанье В безднах, выветренных сном. (В. Брюсов)

«Я убила.»

      Все то время, что Тиа спасала их обеих с помощью дракона Аяко ничего не могла сделать. По сравнению с членами ДАЭ, по сравнению с той же Ёкотой Рико, Миура чувствовала себя всегда просто жалкой, ни на что не способной. В каком-то смысле это была чистая правда. В агентство эсперов детективов девушка-самый-неудачный-редактор-желтушных-статей загремела по чистой случайности, до сих пор ее не переставало поражать то, что она в одно время оказалась в одной больнице с Тиамат Хардман, упавшей с Лендмарк-Тауэра. С той самой Тиамат, про которую Аяко так безбожно лила грязь в газетенке, скупаемой лишь глубоко несчастными от маразма людьми. Миура помнила тот день так явно, словно событие происходило раз за разом в ее жизни, повторялось до мельчайших деталей. Наверное, так в принципе нельзя было что-то помнить. Однако никакие санкции для своей бренной головы не работали, мысли все цеплялись за этот кусок и редактор, когда разум услужливо выплескивал вспышкой то ненастное утро, ощущала гниющую в ней вину все явнее.       Холодно. И горько. Во рту было сухо после долгого тяжелого сна. Миура отчасти по праву считала себя святой мученицей — ей в каком-то забытом богом районе вспорол живот ополоумевший эспер. Врачи зашили раны, но на убирание ужасных мерзких швов уйдет еще много времени и денег, сейчас нормальную реабилитацию никак не обеспечить. Так что ныне Миура Аяко являла собой самую настоящую живую монетку с громадной эмблемой Клинка во все пузо.       Холодно и горько, однако не так плохо, как могло бы быть. В палату внезапно плавным павлиньим шагом вплыл самый настоящий ангел с вьющимися облачными волосами. Тогда Миура забыла и про холодно, и про горько, и про плотно перевязанный нывший живот, все внимание оказалось приковано к Ангелу — высокий и подтянутый, грациозно вышагивал точно в замедленной съемке по направлению к двум койкам в углу палаты, длинные пальцы аристократских рук смахнули мешавшую прядь шоколадной челки с лица. А лицо… О, лицо Его было прекрасным, точно у тех принцев, о которых Аяко грезила всю свою жизнь. Куда? Куда идет Ее Принц? Ее Принц не обращает на редактора никакого внимания, на ангельском лике расцветает божественная улыбка, адресованная, отнюдь, не вспоротой принцессе, парень отворачивается и загораживает собой виновницу сошествия Принца. Тиамат. Чертова Тиамат Хардман.       Из-за эмблемы, оказавшейся каким-то дико важным знаком, Миуру сначала затаскали полицейские, а потом передали ее в особое детективное агентство. Что это за агентство Аяко тогда было, честно говоря, плевать. Ее волновал только Принц, работавший здесь, — девушка согласилась сотрудничать сходу, лишь бы быть с Ангелом рядом. Тиамат Хардман она тогда практически возненавидела.       Все изменилось. Жизнь Миуры наполнилась красочными событиями — одно другого хлеще. Смешивалось все в единый ком, груз которого девушка поняла только позже. Перестрелки, поездки, ссоры с Дадзаем, наблюдение за Тией, которая быстро переставала быть Тиамат. Атмосфера офиса детективов-эсперов была родной, тут пахло бумагой и кофе, иногда печеньем, когда кто-то особо голодный притаскивал корзинку сладостей из кафе, из распахнутых окон лились солнце и мирный городской шум. Никогда не становилось скучно, детективы стали друг для друга семьей, а не просто коллегами. Иногда в семье случались конфликты — Хаяси с Осаму снова что-то не поделят, либо Анияма бросается в бравое сражение с Дадзаем за последний рабочий принтер (Хаяси надает по куполу тому, кто в назначенный день не сдаст отчет).       Все изменилось. Признание Дадзаю — жесткий отказ. Чувства, бурлящие адским потоком, привели Миуру к тому, что сейчас она все понимает иначе. Тиа стала ей подругой, близкой подругой, мудрой, которая могла дать хороший совет либо просто обнять, когда холодно и страшно. Поездка в Корияму и плен Клинка заставили Миуру Аяко иначе посмотреть на мир, поэтому Аяко мечтала стать сильнее, желала работать в ДАЭ, но уже не потому что там работает Дадзай. Ей хотелось стать секретарем или детективом, возможно, она переучится на юриста и будет помогать агентству в судах и каких-то подобных разбирательствах. В груди Миуры тлела благодарность.       Смелость и мудрость обретались через глубокую ломающую боль. Но сейчас был, пожалуй, пик внутреннего перерождения бывшего-неудачного-редактора. От последнего взгляда дракона все словно встало на свои места, кровавая пасть королевской твари улыбалась, а глубокие сапфировые глаза смотрели в душу, выворачивали ее наизнанку. А изнанка была не всегда прекрасной — у Аяко сейчас она состояла из мяса и перемолотых в щепки костей и только начинала собираться в единое целое вновь.

«Я убила…»

      После падения пикапа пистолет отлетел не очень далеко, но Тиа его не увидела бы. Помня про последний патрон, Миура схватила оружие и спрятала под резинку штанов, решая сберечь оружие на какой-нибудь страшный случай. В целом — угроза жизни Тии подходила под описание «страшного случая», однако все произошло так неожиданно, что Аяко не успела даже понять, как вынула пистолет, как направила его на чужую окровавленную макушку и как спустила курок. Адреналин бил в голову и сердце колотилось с такой скоростью, с какой не вращались в воздухе вертолетные лопасти, а дышать стало нечем.       Гадкая лужа крови растеклась по темному от дождя асфальту, а Аяко чуть не стошнило. Она, отшатнувшись, рухнула на колени, тяжело кряхтя — кажется началась паническая атака. Небо давило падающим потолком, а деревья казались такими огромными, что не сравнить ни с чем. Миуре почудилось, что еще немного, и она умрет на месте. Умрет на месте. Умрет на месте, как этот человек, да?! Умереть на месте не получится, дура, ты будешь подыхать мучительной удушливой смертью, пока сердце не сведет окончательным спазмом.       Припадок резко обрывается из-за прорвавшегося сквозь адскую пелену шума тормозов. Рано еще умирать. Тиа должна остаться живой, это важнее собственных приступов. Тиа заслужила быть живой. Аяко — нет, а Хардман — более чем. Аяко оборачивается — Хардман кричит в слезах, кажется вовсе не замечая остановившейся черной машины рядом. Миура поднимает взгляд выше и застывает в шоке — еще немного и несчастная Аяко грохнется в обморок второй раз. С пассажирского сидения спрыгивает никто иной как… Осаму, несется к Тие, подхватывает под руки, оттаскивая от трупа, а после разворачивает ее, бережно кладет спиной к себе на колено, приобнимая, а сам трясется весь, дрожит. Аяко впервые видит Дадзая таким испуганным…

«Я спасла…»

      К ней подбежал Хаяси, что-то пытался спросить, но Аяко уже не слышала. Посмотрела ему в лицо, а после потеряла сознание.       Несколькими минутами ранее:       Он видел Дракона над деревьями. Громадного величественного дракона, как в сказках про рыцарей и принцесс. Только если в сказках драконы были врагами и чудовищами, этот выглядел как Хранитель райских врат, спустившийся на землю для защиты жизни — ощущение желания жить шло от этого Змееподобного ангела прямым жарким потоком. Опомнившись и поняв, чей это Дракон, Дадзай едва ли не выпрыгнул из машины на полном ее ходу, благо Хаяси и сам вдруг вжал педаль газа в пол, пытаясь доехать до места событий как можно скорее. У Осаму замирало сердце.       Дракон пропал, внезапно и бесследно просто растворившись, Дадзай ненароком подумал, что ему вовсе почудился силуэт громадной Виверны, однако встряска на неожиданно появившихся громадных трещинах ясно дала понять — это было не видение на сонную голову. Осаму тщательно вглядывался в затуманенные силуэты впереди — два или три человека. Детектив уже ни черта не соображал, лишь вздрогнув и почти подпрыгнув, когда перепуганная Аяко вдруг выстрелила какому-то парню в голову. И раздался знакомый крик. Вопль отчаяния и боли отрезвил Дадзая настолько, словно его медикаментозно вдруг вывели из комы, оглушенный реальностью и звуками мира Осаму рванулся к лежавшей на асфальте Хардман, подхватил ее под руки и оттащил к себе.       Все становится на свои места, как последние фрагменты мозаики, словно сердце, вынутое на время, вставили обратно, живое и подлатанное, однако биться ему совершенно непривычно. А Дадзаю непривычно вновь дышать, чувствовать каждой клеткой тела: холод вокруг, вьющийся ветер, касание темных волос к своему запястью, углы острых лопаток, впивавшихся в ладонь.       — Тиа-чан… — выдохнул он неслышным шепотом, пытаясь заглянуть дорогой подруге в лицо, успокоить, хотя сам в этот момент будто завис между двумя мирами. Но девушка пока была не с ним, отключилась, когда сильные руки ее подхватили. Ветер принес с собой громовой раскат — природа не унималась и советовала всем покинуть место, где только что случилось столько смертей. Тиа, потерявшая сознание не больше чем на минуту от шока и страха, несмело размыкала веки, тяжелые и усталые, золотыми слезящимися глазами искала того, кто ее держал. Ничего не понимая, она поджала губы, но тут же приоткрыла рот снова, выпуская рваный усталый выдох, полный непонятной тоскливой эмоции.       — Я снова сплю, да?.. — отчетливо, но негромко, севшим голосом прошелестела Тиа, слабо двинувшись в руках Осаму. Твердое предплечье и ладонь под своей спиной даровали успокоение, девушка прислушалась к близкому дыханию, сосредоточилась на том, что плечом прижималась к теплой родной груди, под ребрами которой взволнованно стучало сердце. Живое. Все по-настоящему. Дракон исчез, осколки осыпались, Клинка больше нет и Дадзай рядом, наконец-то, черт побери, рядом. Взаправду, хотя Тие не верилось и было страшно до слез, факт оставался фактом — ее на руках, бережно убирая черные волосы от лица, держал Осаму.       — Живая… — ласковый голос касается ее ушей точно мягкой ватой, а потом в душе так щиплет, будто на вате была перекись. Вторая рука опустилась от щеки Тии ей на плечо, подтягивая девушку выше, Дадзай ее обнимал, несильно и крепко, точно треснувшую хрустальную статуэтку.       — Осаму, — голос дрогнул, надломился, скакнув выше, и Тиа невольно всхлипнула, собирая, наскребая в себе последние силы, вся напряглась, зашевелилась, рванувшись вперед, обеими руками жадно вцепляясь в пиджак на спине Дадзая. — Осаму! — громче повторила она.       — Я здесь, — и ей отвечают. Если бы было видение — не ответили бы. Ответил родной любимый голос, бархатный, как и прежде, возможно правда немного простуженный ныне. У Дадзая пересыхало в горле, а пальцы немели, детектив поймал себя на мысли, что не может пошевелиться, не знает, что делать, словно поток безудержных ярких эмоций сейчас застыл, а потом в центр солнечного сплетения кольнули ледяной иглой и хлынувшее ожившее чувство заставило эспера захлебнуться. Клубясь, чувство подбиралось выше, сдавило глотку морозными пальцами, а затем… Дадзай неожиданно всхлипнул сам.       — Ты здесь! — рыдания клокотом рвались наружу, разбивали стеклянные стены и заслонки, резали и кололи. Тиа хаотично и несдержанно то хваталась, то отцеплялась вновь, держалась за одежду Осаму, изо всех оставшихся сил вжималась в родное плечо. И плевать было на боль старых ран, на усталость, на ломоту — на все вокруг, на дракона, на жизнь, на смерть. Выжить, ради этого момента, выжить, чтобы любить.       Его закрутило и затянуло в вихрь, созданный Тией, утащило вглубь этого льда, отрезвляюще холодного и свежего, томительно черная и душная жизнь наконец-то развеивалась. Его отпускали страхи, Дадзай сам потянулся вперед, резким неаккуратным движением, точно нырял, положил девушке подбородок на плечо. Все закончилось. Все закончилось. Рык бушевавшего удушья сжимался, стихал, был беспощадно утоплен ворвавшимся светом. Этим рыком были неспокойные мысли Дадзая. Кровью разило со всех сторон, но еще больше пахло сакурой и снегом — ветром. Теперь Осаму знал, как пахнет ветер. Это восхищало и пугало одновременно. Ощущение, призраком преследовавшее его всю жизнь, ныне его наполняло, благодарное за позволение войти в чужую душу.       — Я тебя люблю! Я тебя люблю, Господи, Осаму! — словно всплывая по вновь захлестывавшим ее волнам, Тиа старалась игнорировать собственный всхлипывающий тон. Жизнь между ними искрилась, переливалась за грани чаши. Рассвет. Так выглядит рассвет.       — Чудо мое. Самое большое любимое чудо, — лихорадочно шептал Дадзай, все ниже склоняя голову, ласково перебирал дрожащими пальцами длинные волосы родной Тии, придерживал ее голову, неслышно шмыгая носом. — Поехали домой. Пожалуйста, — он прижался щекой к ее щеке, опаляя неровным дыханием ухо.       — Конечно! — почти стихнув после вспышки, нежно ответила одаренная, ее собственные руки успокоились, ощутив слабость, но не разжались, оставив Дадзая заключенным в объятия. Худые и хрупкие руки, словно не руки вовсе, а ветви склонившейся сакуры. Неожиданно мир дрогнул и Тиа поняла, что Осаму поднимается, удерживая Хардман на руках. Деревья вокруг качаются, шуршат листьями, но теперь не испуганно, а словно говорят друг другу с облегчением, что бой был окончен. И вслушиваясь в это шелестение, Тиа невольно волновалась — как ее встретит родной дом? Будут ли они с Дадзаем говорить о чем-то в пути или по приезде? И если да, то, о чем? Пульсирующая мигренью голова качнулась, и не в силах боле напрягать шею, Хардман уложилась Осаму на плечо, не смыкая глаз.       — Не шевели колено, — встрепенулась Тиа, когда они подходили к машине. Дадзай невольно приостановился, оглянувшись на полуразвалившуюся импровизированную шину и подрагивающую ногу девушки. Нахмурился.       — Это тогда в погоне?..       — Ты что, нет… Те раны затянулись, почти два месяца прошло. Вроде бы… — Тиа старательно не смотрела в глаза Осаму, отворачиваясь, чувствовала, как кисло становится на языке от обсуждения плена.       — Про плен расспрошу один раз, для дела, потом не будем о нем говорить, хорошо? Только иногда, чтобы решить проблемы. Наши с тобой психологические. Хаяси-кун, подсоби, — и отвлекаясь от разговора, Осаму кивнул подошедшему другу. Ноги девушки, пока Дадзай с ней садился в автомобиль, бережно придержал Тэцуо. Холод предгрозового ветра стих и Тиа ощутила, что у нее от него болели кончики ушей, да и она в целом замерзла. В машине было тепло и пахло кофе, родная машина агентства.       — Красиво гремит, — шепнула девушка.       — Умиротворяюще, — поддержал эспер. Обычно грозы несли только тревогу. Ныне это было чем-то… Неважно, ни Тиа, ни Осаму не могли подобрать этому чувству названия и не были способны описать его словами. Это было и неважно. Хардман больше не чувствовала себя беззащитной. Дадзай больше не ощущал себя одиноким. На переднем сидении на них оглянулась все такая же бледная, но уже отошедшая от случившегося Аяко и мягко кивнула Осаму. Тот кивнул ей в ответ. Тиа знала, что это такое — молчаливая благодарность.       — Едем, — за рулем оказался Тэцуо, как и всегда.       — Только не отвози меня в мафию, Осаму, — жалобно вдруг протянула Хардман, вспомнив, что, когда они ехали из Кориямы, Дадзай о чем-то подобном обмолвился.       — Мы едем домой, Тиа-чан, — эспер лишь слабо улыбнулся. — Мафия защищает наш район, штаб от тех домов совсем недалеко, а здание ДАЭ разрушено.       — Его взорвали, — раздалось со стороны Миуры.       — Верно.       У Тии похолодело в животе, и, встрепенувшись, она снова беспокойно села на коленях Дадзая, заглядывая ему в глаза.       — Вы не нашли Рико и Саймона?!       — Спокойнее, Цветочек, — Хардман окатило смущением, давно забытым и от того таким ярким сейчас. — Мы нашли вас только благодаря им. Они в штабе мафии. Лечатся, — детектив протянул руку вперед, трогательно и мягко положив ладонь на щеку девушки и проведя большим пальцем по ее скуле. Как раньше. Тиа покорно и тихо снова улеглась эсперу на грудь, ухватившись пальцами за край его одежды. Она больше ничего не говорила. Машина плавно тронулась с места, оставляя пустынно страшное шоссе позади, впереди виднелся город. Никакой сырости, никакого страха, не слышно скрежет старого пикапа — Тию Дадзай накрыл рукой, как одеялом. И все в один миг наладилось. За противоположным стеклом мелькали деревья, иногда за пределами салона автомобиля слышался гром, а наверху, в просветах меж клубящихся облаков и туч мерцали первые вспышки.       — Тиа-чан, моя Тиа-чан, — со вздохом промурчал ей на ухо Осаму, второй рукой зарывшись в смоляные грязные прядки.       — Они же сальные совсем, — стушевалась Хардман.       — И что? Волосы грязные, оттого не родные что ли? — удивился Дадзай и легко усмехнулся. — Ты такая живая, совсем изменилась.       — Это плохо?..       — Это прекрасно, — эспер мечтательно оглянулся на ближнее окно. — Когда ты только попала к нам в ДАЭ — многие считали, что такая как ты никогда не станет… здоровой. А я в тебя верил. Так и полюбил, — последнее он добавил тише, потому что это было личным, Хаяси честно не слушал, а Аяко засыпала.       — Здоровой… Это в смысле?..       — Когда человек много убивает — его мозг разрушается. Если говорить почти метафорически — душа гниет изнутри. Психика человека механизм сложный, заковыристый, но до той же степени хрупкий. И твой был настолько изломанным, что… Понимаешь, люди с подобной, как твоя, историей, обычно заканчивают свою жизнь в психиатрической клинике, в тюрьме — на казни или… сами, — он почему-то сделал паузу. — Я был последним вариантом, милая Тиа-чан.       — Ты пытался?..       — Да, — прозвучало как выстрел. — А потом встретил тебя, — он перевел взгляд ранее смеющихся, но ныне страшно серьезных холодных глаз на девушку. Дадзай не был напряжен, все также поглаживал ее волосы теплой ладонью, однако в голосе звенела ледяная сталь. Но звенела не для того, чтобы устрашить. Обнажая душу — Осаму пугался как ребенок и этот страх… выражался именно так. Хардман еще несколько длинных секунд не могла отвернуться, впитывая в себя чужие эмоции, снова слегка приподнялась — неугомонная.       — Никогда так больше не делай, — неожиданно сурово заявила Тиа, потупившись. — Понял? Узнаю — голову оторву. Я… так по тебе скучала, я очень за тебя боюсь. В этом плену я поняла больше, чем за всю свою жизнь. Я не знаю, признавалась ли в чувствах тебе когда-то нормально. Но я хочу… я хочу прожить с тобой целую вечность, я хочу рисовать комиксы, хочу купить с тобой квартиру и завести собаку. Я такая глупая, у меня даже образование… Клинковское. Я своих чувств не понимала несколько лет, а ты появился и просто в один миг все перевернул, поэтому пожалуйста, даже если однажды не захочешь строить со мной отношения, не будешь меня любить — всегда живи. Даже если возненавидишь меня. Пожалуйста, — янтарный глубокий взгляд въедался в душу с характерным шипением, как кислота. Дадзай, не ожидавший ответной тирады, так и застыл, изумленно смотря на маленькую очень сильную девушку, хмурящую брови сейчас и фыркавшую на кочках, так как волосы опадали на лицо. Чувства заныли, заклубились снова. Что было, когда погиб Сатоши? Осаму боялся к кому-то подходить так близко, и подпускать к себе боялся, с Сатоши вышло случайно — столкнулись нечаянно в мафии на смежном задании, подружились и завертелось. Араи раскрывал подробности своей жизни и делился сокровенным так легко, что Дадзай невольно испытывал неловкость. Такой искренний человек и ничего не боится. Почему? Подобное спокойствие не даруется при рождении. Почему? Почему? Почему?       — У нас опасная работа, но в будущем она станет легче. Сейчас тяжело, потому что идет война, — продолжала Тиа, упираясь руками в плечи детектива. — И я знаю, что ты можешь погибнуть каждый божий день, я этого не хочу. Но если так случится, пусть я никогда не буду готова и мне будет нестерпимо больно — я никогда не завершу свою жизнь сама! — она слегка ударила его кулаком, не сильно, только чтобы слушал. — И буду ждать тебя, чтобы встретить в следующей жизни, жить, потому что те, кто тебя любят, хотели бы, чтобы ты жил! Я буду чувствовать одиночество, скорее всего, больше никого не полюблю, но буду ждать! До следующей жизни. Переведу все свои чувства в работу, в творчество, в созерцание, — ее тон стал тише и мягче. — А даже если влюблюсь, то буду рада, ведь любовь, которую мы учились ощущать вместе, я подарю кому-то еще. Но думаю, чувствую, что не влюблюсь. Потому что… это глупо, но ты для меня — родственная душа и даже если кто-то умрет, мы встретимся в следующей жизни. Такое — редкость. И я не завершу свою жизнь сама в благодарность ей за то, что нашла свою родную душу в ней. И даже если остаток такой жизни будет одиноким и печальным — я соберу все до последней капли, чтобы рассказать, переродившись, тебе. Умирают только смертные, любовь не умирает никогда. И раз мы ее чувствуем, внутри нас существует что-то настолько же вечное, как и она сама, а значит, даже если тело погибнет — мы друг друга найдем, но позже.       Сумбурно, но понятно. Тиа замялась, пытаясь отдышаться, глотку сдавило от неспокойных чувств, и она замолчала окончательно.       — Любовь не умирает, говоришь? А как же те, кто расстаются? — растерянно спросил Дадзай, словно пытался найти соринку в сказанном, лишь бы мир не переворачивался. А он неумолимо кренился вбок. Глупый вопрос — он тут же мысленно осекся, вроде и сам осознавая, что сказал глупость, морально приготовился к ожидаемому ответу. Сегодня это хотелось услышать со стороны, а не из своей собственной головы.       — Умереть может только влюбленность. Почувствуй сам, — она коснулась пальцами груди Осаму над сердцем. — И ответь. Может я не права?       Дадзай покорно прислушался к своим ощущениям, он почти никогда не задумывался, влюблен он в Хардман или любит. Влюбленность может виться кружевами в груди до трех лет, порой и больше, и не поймешь, что из этого истина. Вроде бы не поймешь. Всегда любви нужно время, порой так много, что в одну жизнь и не уложишься, а они с Тией знакомы лишь два года, а в отношениях… сколько? Полгода или год. Так мало, что для таких серьезных рассуждений, кажется, еще очень рано. А потом Дадзай вдруг понял, что суть вопроса не во времени, гадай не гадай — никогда не узнаешь наверняка, поймешь, лишь только благодаря внутреннему мудрому спокойствию. Без эмоций. Без мыслей. В полной темноте. Как темной камере подвалов Клинка.       Оставаясь наедине с собой, Тие нечего было делать, поэтому она думала. Чувствовала. Закрывала глаза и позволяла миру щупать и дышать. Когда эта девчонка из Америки успела так скакнуть? Обогнала его. Обогнала и улыбается, смеется, как под сакурами в Корияме. Дадзай непроизвольно усмехнулся и понял — он с самого начала был уверен, что любит: и когда оставался один, и когда думал о чем-то, нежась в объятиях с Тией. Они дружили год, съехались, будучи друзьями, и уже тогда начинали что-то понимать о собственных чувствах друг другу. Тревожное правило «Никогда не говори — никогда» — не работало и осыпалось мелкой крошкой. Он никогда не перестанет любить Тию, даже если будут вокруг них вестись суетливые споры.       Девушка ждала, не отводя взгляда.

Обрабатывая очередную рану, Осаму ворчал и ругался, совершенно не понимая своих эмоций, казалось, вовсе их не испытывал, как и чувств не ощущал. Плевать на все. Плевать. Злость на собственную глухоту к чему-то неясному выливалась в то, что Дадзай больно задевал свои же швы на плече. В один момент бинт из его пальцев кто-то перехватил. Араи с усталым тяжелым вздохом опустился на корточки перед близким другом, молча переделывая повязку как надо. «Сейчас начнет нотации читать» — Осаму нахохлился и стиснул зубы. — Тебе нужно найти успокоение, Дадзай-кун. Ты не дышишь, только изматываешься. — Сатоши, не нагружай, — молодой эспер нахмурился, фыркнув. — Раз такой умный, сказал бы, где его искать. — В Вечности. — И что это значит?..

      Детектив зачесал кудрявые шоколадные прядки и запрокинул голову, едва не рассмеявшись. Все было так просто, легко и смешно, что он был готов век называть себя идиотом. Тиа поерзала.       — Прости, я, наверное, звучала, как глупая влюбленная девка, — расценив его жест таким образом, Тиа отвернулась.       — Нос откушу, — вдруг сказал Осаму, подцепив пальцами острый подбородок Хардман, развернул ее к себе назад, а после в неконтролируемом порыве накрыл ее губы своими, застыл. И мир застыл.

В вечности.

      Робко отвечая на поцелуй, Тиа вспоминала все больше чувств, которые так долго прятала от всех в плену Клинка. Оттаивала, тянула руки вперед, касаясь пальцами волос детектива и предплечьями ложась ему на плечи. Веки сомкнулись и Хардман с нежной свежестью поцеловала Дадзая снова, ласково, вверяя ему аккуратными и незримыми как тени движениями свою душу.       — Я понял, Тиа-чан. Я тебя люблю. И буду любить всю вечность.       — Хорошо, — снова шелестит усталая Тиа, разговор забрал ее последние силы и, укладываясь, она снова скатилась Дадзаю на грудь, а он, приподняв край пиджака, накрыл им ее плечо, обнимая Хардман и что-то тихо шепотом рассказывая. Что-то неважное, чтобы ей было спокойнее засыпать.       — Хорошо.       — Что «хорошо»?! Ты мне не пообещал, что больше подобных попыток не будет, мы с этого начали, если не забыл! — вдруг снова проснулась та. А Дадзай невольно все же рассмеялся, чувствуя счастье и покой, который наконец обрел, а после вновь уложил Тию на себя, крепче обнял, чтобы не дергалась, и тихо добавил: «Обещаю…».