Святая ложь

На глубине одиноко, Отчего проливается не мало слез. Потому-то и вода в море такая соленая.*

***

В сущности, Хошигаки был отличным дзёнином, одаренным от природы, исполнительным и никогда не оспаривающим приказы руководства. Но были в нем такие мерзкие особенности, которые не только вызывали у Фугуки раздражение, но и не давали выкинуть этого парня из головы. Суиказан Фугуки был одним из легендарных Семи мечников Тумана и непосредственным командиром Хошигаки, и он не упускал возможности злоупотребить своей властью над этим дзёнином, как бы постоянно проверяя его лояльность и выдержку. Для тех лет в таком жёстком военном режиме, когда власть командира над подчинённым была почти безграничной, не было ничего странного — Деревня, скрытая в Тумане переживала не самые лучшие времена, не все были согласны с нынешним режимом, вот уже несколько восстаний против власти Четвертого было подавлено. Кроме того, что они все еще находились практически в состоянии войны с синоби Конохи, всё больше нукенинов становилось выходцами именно из Киригакуре, а это подрывало репутацию и ослабляло боеспособность. Для того, чтобы держать экономику селения на плаву, руководству приходилось прибегать к помощи сомнительных организаций и темных личностей, что еще больше портило облик деревни в глазах других стран. Внутри же Скрытого Тумана всякого не покидало чувство, что что-то опасное творится за спиной. Все были подозрительны и озлоблены. У Фугуки было много поводов и для раздражения, и для страхов, хотя сам себе он никогда не признался бы, что боится. Членов Братства Семи осталось в живых так мало… А потом из деревни еще и сбежал этот подлец Джузо, забрав с собой реликвию — Кубикирибочо, Обезглавливающий Меч. Это было наглостью со стороны Джузо, и большой потерей для селения. По сути Кири теперь была лишена защиты Семи, потому что их союза более не существовало. А кто придет им на замену? Кто из молодого поколения являлся таким мастером кендзюцу, чтобы быть достойным владеть Мечом? После Третьей Войны в селении не осталось по-настоящему талантливых синоби. Все дзёнины были жалкими мальками, в том числе и этот Хошигаки с его идиотской манерой все время ухмыляться. Но он всё же, в каком-то плане, был чрезвычайно привлекательным для Фугуки. Хошигаки Кисаме владел несколькими стилями, стиль воды знал в совершенстве, был сносным мечником, но главная его особенность состояла в поистине огромных запасах чакры. Он сам был огромным, ростом под метр девяносто, тяжелым и мускулистым — просто гора мышц — что мало вязалось с образом бесшумного убийцы. Когда он входил в помещение, вызванный на аудиенцию, то, казалось, сразу занимал очень много места. Суиказан чувствовал, как при появлении этого парня Самехада, что висела на ремне за спиной, начинала дрожать каждой чешуйкой под своими повязками. Она чуяла этот катастрофический потенциал. Мечника бесило, что Самехада так реагирует на чужую чакру. И сам Хошигаки его бесил. Мальчишка держался спокойно, всегда как бы меланхолично улыбался, но глаза у него — пронзительные жёлтые глаза — никогда не смеялись. Это был внимательный застывший взгляд зверя. Хошигаки всячески выражал покорность воле своего командира, ведь носитель Великого Меча был высокопоставленным синоби приближенным к Мидзукаге, но как высок ни был статус мечника Тумана, дальше действий и слов покорность не распространялась. Фугуки знал, что этот наглый дзёнин его не уважает и, что намного хуже, не боится. Это было близко к правде. Для Кисаме многое значили авторитеты и традиции Кири, он считал себя патриотом, в душе порицал бунтовщиков, покушавшихся на мидзукаге, и был твердо уверен в том, что никогда не предаст родное селение. Ему для душевного спокойствия просто необходимо было следовать за сильным лидером и в этом служении он самоутверждался. Верность придавала наполненность его жизни. Кисаме трепетал перед званием одного из Семи и очень старался проникнуться к Суиказану любовью подчиненного. Его впечатлял суровый грубоватый нрав командира и его жестокость, хотя эти же качества как-то смутно задевали. Кисаме испытывал к этому мужчине определённые чувства, испытывал привязанность, даже почти зависимость, тянулся к нему. Но сам не мог понять, чего хочет. Это было очень противоречивое отношение. С одной стороны, мечник был для парня примером подражания, тем идеалом, к которому стремишься, чтобы стать сильнее. С другой — между ними сразу пролегла напряжённая невыраженная конфронтация, накалявшаяся почти до взаимной ненависти. Кисаме то боготворил его, то, придирчиво взвешивая в уме все факты, приходил к выводу, что Фугуки — карьерист и, в целом, довольно гнусная личность. Это выматывало. В итоге Хошигаки решил, что верность его и так принадлежит носителю Самехады, и этого вполне достаточно. От Фугуки, который чутко разбирался в людях, такое отношение не укрылось. Он, тихо свирепея, отмечал как всякий раз, когда Хошигаки выслушивал приказ, угол рта у него кривился в ухмылке. У Хошигаки не было своего мнения, поэтому нельзя было прикрикнуть на него, требуя держать мнение при себе. Но у Хошигаки было отношение с которым даже сам он ничего не мог сделать. Трудно заставить себя чувствовать по-другому. Одним словом, Фугуки, всегда помня этого парня почти навязчивой мыслью, давал ему самые грязные миссии, словно проверял есть ли у Хошигаки границы жестокости, и, время от времени, трахал его. В этот раз он поручал ему на самом деле важное задание. От успеха его зависело несколько животрепещущих вопросов. Хошигаки хмурился и кивал. Даже, вопреки обыкновению, коротко отвечал «вас понял» очень формальным тоном и не лыбился, что не могло не радовать. Сам того не замечая, в уме волнуясь по поводу успеха предприятия, Фугуки сосредоточился на том, что ему в мальчишке нравилось. Он пришёл без форменного жилета. Чёрная тонкая водолазка без рукавов с высоким воротником оголяла его могучие плечи и обтягивала грудные мышцы так, что под тканью просвечивали соски. Чёрный цвет ему шёл. Тёмная граница ткани красиво контрастировала с очень бледным голубовато-серым цветом его кожи. Несмотря на его легкомысленный и вздорный нрав, всё в его внешнем виде и экипировке всегда было опрятно и строго. Даже протектор на черной бандане, вопреки манерам некоторых синоби, он носил там, где полагается — на лбу. По древней традиции, для устрашения врагов, мечники Тумана затачивали зубы, чтобы выглядеть хищно, а вот Кисаме акульими зубами наградила сама природа. У него была полная пасть бритвенно-острых зубов. — Значит, я должен быть их телохранителем, но, в случае чего, должен их убить, да? — вдруг услышал Фугуки его спокойный голос. Кисаме сказал это и усмехнулся. И что ему тут показалось смешным? Что приказ содержит взаимоисключающие аспекты или он намекает на то, что командир дурак? А ещё он опять разговаривал вопросами. Он часто так разговаривал — нарочито строил фразу, заканчивая её вопросительной частицей. Эта его привычка злила мечника просто неимоверно. — Не умничай, Хошигаки. Уж ты-то точно нужен не для того, чтобы думать. Снова ухмыльнулся и бросил взгляд вбок. Принял оскорбление как всегда с покорностью. Думает о чем-то своём, но вдруг поднимает голову и смотрит прямо и твердо. А взгляд опять дерзкий, холодный, опасный. И впервые Фугуки со странным чувством злости и растерянности у видел в глубине этих глаз агрессию. Что-то в нем все-таки было такое, в этом парне, чего в самом Фугуки не было. Что-то такое, что давало Хошигаки превосходство и он сам об этом знал. Вот это-то и привело Фугуки в тупую ярость. Он просто мгновенно рассвирепел, будто молния сверкнула в мозгу. Но он был синоби, и он себя не выдал. И мечник не намеревался оставлять это так. Парень слишком распустился — позволяет себе задавать глупые вопросы и смотреть на хозяина так злобно. Теперь Суиказану просто необходимо было увидеть в глазах мальчишки стыд. Тот самый стыд, который заставлял парня краснеть и постанывать, будто он не дзёнин Тумана, а крестьянская девка. И ему должно быть стыдно, потому что он виноват. Капитан двинулся на дзёнина, давая себе установку ни жестом, ни словом не выдать своего раздражения. Пусть не знает об этом. Пусть не знает, как ему легко вывести своего капитана из себя. Пусть просто боится. Сейчас капитан притиснет его к стенке, и он весь сожмётся и потупит взгляд. Покраснеет, сам разозлится… А потом начнет млеть и таять в руках Суиказана Фугуки словно воск. Фугуки казался медлительным и неповоротливым со своей комплекцией — он весил не менее ста пятидесяти килограммов и за последнее время слегка подзапустил себя, так что, может быть, еще поправился. Но, конечно, такое впечатление было обманчивым. Как любой ниндзя, он мог двигаться с молниеносной скоростью. Жир скрывал под собой каркас мощной мускулатуры. И, каким бы крупным парнем ни был Хошигаки, мечник Тумана был выше и крупнее его. Под стать своему мечу, он был огромным. Он своей широкой ладонью ухватил Хошигаки за лицо, зажав рот. — Ты просто маленькая рыбка, — с расстановкой произнес Фугуки. Его пальцы крепко стискивали щеки дзёнина, и под кожей хорошо прощупывались кости челюсти и ряды зубов. — Так ведь, Кисаме-кун? Что ты себе позволяешь? В уме Хошигаки вяло проползла мысль, что если сейчас укусить его, то он долго не сможет держать Самехаду двумя руками. Но он бы не решился сделать это. И — с собой он любил быть откровенным — он не хотел этого делать. Приходилось признать, что, как только Суиказан входил в зону его личного пространства, касался его, то руки сами безвольно опускались вдоль тела. Когда он сделал с ним это в первый раз, Кисаме и сам был удивлен тому, как спокойно все воспринял. Ему это даже понравилось, хотя он себя ненавидел за то грязное удовольствие, которое испытал. Тогда он поправил форму, попрощался с капитаном согласно этикету, вышел. Но когда шел по коридору вдруг обнаружил, что зрение застилает туманная пелена. Хошигаки удивленно уставился на свои руки, моргнул, и на ладони упали две горячие слезы. Это было так странно, что парень рассмеялся. Он стоял и хохотал в голос, и не смог бы сказать, если бы его спросили, что такого смешного произошло. Понятия не имел. Он никогда не сопротивлялся своему капитану, ни в первый раз, ни в последующие. Чтобы он с ним ни делал. Кисаме просто молчал и терпел, такой большой сильный парень, но такой смущённый и податливый. С тоскливой безнадёжностью Хошигаки понимал, что противиться воле сильных не просто бесполезно, а еще и глупо и вредно. Потому что разве не на этом зиждется основа любой системы — на подчинении слабых сильному, на строгой субординации. Пока он послушен — все будет правильно. Разве нет? Разве не это залог порядка и мира? Разве пока он остается идеальным синоби и своими малыми возможностями добавлять крупицу упорядоченности в хаос жизни, он не делает мир лучше? Он ведь хороший синоби. Хороший мальчик. Глубоко-глубоко в душе Кисаме тихий голос надсадно кричал, о том, что это НЕ РАБОТАЕТ. Но парню очень не хотелось слышать этот крик, и он старался его не замечать. Потому что, если бы он признал это — все бы мгновенно сломалось. Ушла бы иллюзия управляемости. Весь мир полетел бы к чёрту, оказавшись картонной декорацией. Хотя, вернее сказать, Кисаме не столько не хотелось прислушиваться к призрачным доводам таинственных голосов, сколько хотелось, чтобы его хвалили за исполнительность. Ему хотелось быть правильным. Полезным. Даже если придется претерпевать унижения. Он виноват и мучается, но вот приходит его добрый капитан — человек, имеющий власть, а значит посланник порядка — и наказывает его. Наступает облегчение совести — удовольствие, с которым вряд ли что-то может сравниться. Таким образом, все в Хошигаки жаждало унижения, а один только вид грузной фигуры Суиказана с разметавшейся гривой рыжих волос и огромной Самехадой за спиной вызывал реакцию чисто физиологическую. Фугуки снова грубо потискал парня, сильно сжимая рукой подбородок, провел большим пальцем по губам, а потом просунул его внутрь, ощупывая зубы и оттягивая челюсть вниз. Хошигаки опустил глаза. Мечник усмехнулся, отпустил его и хлопнул по щеке тяжелой ладонью. Не сильно, но рука у него была тяжёлая, и пощечина получилась звонкой. — Что? Отпало желание иронизировать? — спросил Фугуки. — Я смотрю, что-то ты уже не такой болтливый. А, Кисаме-кун? Он пытался заглянуть дзёнину в лицо, а Хошигаки усердно прятал глаза. Дыхание у парня участилось. — Что ты замер? Чувствуешь, к чему дело идёт, и уже возбудился? Эх ты, шлюшка… Фугуки сгреб его за грудки и развернул, пихнув к столу. Кисаме, ударившись бедром, даже чуть сдвинул в сторону этот тяжеленный стол, сделанный из массива. Мечник подхватил парня, усадил на столешницу, просунул руки ему под одежду и начал нагло оглаживать тело. Он чувствовал, как под его рукой под нежной горячей кожей ходят твердые бугры мышц, и как Хошигаки весь трясется от нетерпения. Он задрал его водолазку, оголяя живот и грудь, склонился и прильнул поцелуем к одному соску, слегка прикусывая, и массируя пальцами другой. Хошигаки только тихо мычал в ответ на эти ласки, но явственно застонал сквозь стиснутые зубы, когда Фугуки с силой выкрутил ему правый сосок. Это было довольно больно, так, что Кисаме уже знал, что на груди останется синяк, и что эту боль он будет ощущать еще несколько дней, при движении соприкасаясь с тканью одежды. Капитан любил причинять боль, в сущности, он привлекся Хошигаки даже не из-за чувственности и безотказности этого парня, а угадав в нём то самое желание быть сломленным. Он был талантливым садистом. Когда Хошигаки стонал, он тихо смеялся. Он уронил Кисаме на стол и навис над ним, продолжая ощупывать. Его длинные огненного цвета волосы падали дзёнину на лицо. — Ох, Хошигаки, у тебя только на меня так моментально встаёт или вообще на любого мужика? — прорычал Фугуки, сунув руку Кисаме под ремень и поняв, что парень уже сильно возбудился. — Не стыдно тебе быть такой похотливой дрянью? Он смотрел на своего капитана с поволокой на глазах, раскрасневшийся, его грудь высоко и часто вздымалась. Он постанывал, когда Фугуки тискал его бесстыдно твёрдый член, и даже помог стащить с себя левую штанину. *** И вот он снова лежит на этом широком письменном столе, который здесь словно специально для траха, запрокидывает голову, шипит от боли, злобно скалится, руками вцепляется в край столешницы, сам подтягиваясь ближе, насаживается, ненавидит себя и рычит как животное. И ничего не может с собой поделать. Капитан имеет его неторопливо, со вкусом. Толчки будто покачивание волн — одна за одной. Может быть ненадолго слегка меняя темп, но только чтобы подразнить, а дальше снова мучительно медленно. Скоро у Кисаме глаза закатываются от удовольствия, процесс слишком упоителен, слишком много впечатлений получает тело, чтобы быть равнодушным. Кисаме звереет от боли, но она — эта унизительная боль — для него как наркотик, без которого его беспощадно ломает. И вот он дорвался до неё, до неё и до этого позорного наслаждения, от которого каждую мышцу в теле сводит сладостными спазмами и по венам разливается огонь. Сердце просто взрывается от адреналина. Он слышит глухие толчки и шум крови в сосудах, шелестящий, как океанский прибой. И ему хорошо и жутко. Сначала Фугуки придерживает его под бедро — так можно видеть, как эта шлюшка-дзёнин, разложенный перед ним, выгибается всем телом, и можно ласкать его рукой. Но, видя и чувствуя, что бедный парень вот-вот кончит, мечник подтягивает его ближе, подхватывает, заставляет обнять себя за шею и трахает его теперь практически на весу, лишь слегка опираясь на стол. Это уже совсем не нежный темп. Хошигаки утопает в медной волне волос и задыхается от страсти. Чувство заполненности внутри становится совершенно невыносимым. «Ох, нет, — сбивчиво думает он, — он снова отымел меня… И так отымел, что я сканчиваюсь… И даже к члену не нужно прикасаться… Я опять уйду от него с голым торсом, потому что водолазка будет грязной, и каждый встречный будет видеть засосы у меня на шее. Вон он, идет, Хошигаки — шлюха капитана». — Да, Кисаме-кун, хороший мальчик!.. — невнятно рычит капитан ему на ухо. — Да, кончай… Кончай, ты, сука!.. И вот Кисаме накрывает оргазм, который сначала медленно поднимается, как нежная горячая вода, а потом вдруг становится мучительно острым. Парень стонет, громко и бесстыдно, слышит эти звуки как бы со стороны и не верит, что это его собственные стоны, потом рычит, испытав внезапное бессильное бешенство, и, в порыве чувств, кусает своего командира в плечо. *** Он довольно сильно укусил Фугуки в трапециевидную мышцу, как раз между плечом и шеей. На губах остался медный привкус, а на ткани выступила кровь. Мечник тихо взвыл, тело Кисаме сотрясло еще несколько сильных глубоких толчков, и Фугуки отпустил его. Отстранился, но тут же молниеносно замахнулся и наотмашь хлестнул ладонью по лицу, так, что у Кисаме челюсть клацнула, а его самого этим ударом просто смело со стола. — Не смей кусаться, животное, — проговорил Фугуки, едва отдышавшись, голосом сиплым от гнева. — Если ты еще раз так сделаешь, то, клянусь мечом! , я тебе вышибу все зубы. Он не видел лица Хошигаки, тот сидел на полу, прижимая ладонь к носу. Парень пошевелился, привстал и натянул штаны. Когда он завязывал пояс, Фугуки заметил, что плечи дзёнина вздрагивают. Мечник Тумана испытал смешанное чувство удовольствия и отвращения. Хошигаки был в самом деле очень эмоциональным, но впервые Фугуки видел, чтобы этот здоровенный амбал плакал. Но тут он понял, что мальчишка не плачет, а смеется. Он сидел на коленях, снова зажимая рот рукой — сквозь пальцы сочилась кровь из разбитого носа — и пытался сдержать смех. Хошигаки смеялся, потому что вдруг понял, какими глупыми и лживыми были его попытки полюбить своего капитана. Это было не чувство, а просто инстинкт, совершенно животный рефлекс. Это все выглядело очень жалко.  — Ублюдок!.. — выдохнул Суиказан, ухватил парня за грудки и снова швырнул на пол ударом в лицо. Хошигаки не упал, сумев удержать равновесие, но тем было хуже для него, потому что капитан продолжал наносить удары. Его пудовый кулак опускался на лицо дзёнина раз за разом, пока Фугуки не понял, что ободрал костяшки о эти его проклятые клыки. Перед глазами Кисаме вспыхивал свет от каждого удара, когда он безропотно позволял себя избивать. Потом он понял, что бить его перестали. Фугуки только дышал злобно и надсадно. Он поднял взгляд на капитана. Хозяин Самехады смотрел на него сверху вниз, потирая кулак. В глазах у него была ледяная свирепость. — Если ты издашь ещё хоть звук, — тихо сказал Фугуки, — я тебя покалечу. Хошигаки пощупал языком зубы, и один из них тут же легко выломался из десны, еще два других сильно шатались. Боли он не чувствовал, все лицо пока просто немело. Он выплюнул выбитый зуб в кулак, и, совершенно неожиданно для себя, ухмыльнулся. Он понял, что даже когда будет подыхать, все равно будет улыбаться. Потому что всё это — смешно. Он будет хохотать, весело и искренне. И всё от того, что этот его смех — замаскированный крик боли. Ниндзюцу. Нинпо — великое искусство маскировки. Но это не физическая боль, отнюдь. Это выраженный ужас существования. Реакция на неправильность всего этого мира. Никто никогда не узнает, что он на самом деле чувствует. Воистину он был отличным синоби. *** Он часто нарочито нагло улыбался или не мог сдержать скептической усмешки, глядя, как его капитан бесится. Но когда он убил Фугуки, ему было совсем не весело. Ему было больно. Суиказан Фугуки — мечник Тумана, его командир. А до этого — Миру. Миру, так её звали. Он запомнил её, потому что эта куноичи его здорово озадачила, заговорив с ним. Милый голос, добрые тёмные глаза, лазуритовые чётки на запястье… Все это было слишком больно. Он никогда не просил у жизни многого, он просто хотел, чтобы везде был мир и порядок. Всего-то! Ахахахах! Среди всего этого безумия. Вопреки его скромным желаниям, кругом творились чудовищные вещи. Сегодня окончательно обрушилось то, что Кисаме считал незыблемым, и это вышибло почву у него из-под ног. Его ценности оказались жуткой ложью. Теперь ему казалось, что он в каком-то неопределенном подвешенном состоянии или просто медленно опускается на дно. И вода все темнее и тяжелее. Он узнал, что его капитан оказался предателем Киригакуре — Суиказан, как выяснилось, уже долгое время сливал стратегически важную информацию секретным службам других деревень. Это была государственная измена. Хошигаки спросил, правда ли это, с глазу на глаз, не веря и не желая верить. Довольно цинично и даже равнодушно мечник признал, что такое было. Дзенин смотрел на капитана и выглядел растеряно, но в тот момент глаза ему застилала багровая пелена. Переломав себя, Кисаме мог позволить себе совершить предательство, но смириться с предательством своего командира он не мог. Усталым тоном Суиказан Фугуки ещё говорил что-то о выживании, и не отдельных синоби, а всего селения Тумана, о том, что ради будущего приходится жертвовать не то, что жизнями подчинённых, но и своей жизнью… Он не глядел на Кисаме, а Кисаме его не слышал. Парень только понимал, что этот человек перед ним пошёл против воли мидзукаге и должен умереть. Тогда его рука легла на эфес катаны, он метнулся вперёд и одним широким выпадом располосовал туловище своего капитана, выпустив кишки и вспоров брюшную аорту. Его забрызгало кровью, словно горячим дождём. Будь это поединок, Кисаме ни за что не выстоял бы против одного из Семи, но Фугуки в последние минуты и в последние года жизни наделал слишком много ошибок. «Ты стал слишком старым, — подумал Кисаме, глядя в стекленеющие глаза. — И состарился ты именно в тот момент, когда уверился, что никто никогда не сможет тебя превзойти». Потом Кисаме увидел, что у его ног лежит Великий меч. Волнительная догадка осветила его разум. Он с ненавистью отшвырнул свою прежнюю катану. Уважение к оружию было у него в крови, и ему тяжело было это сделать, но он преисполнился отвращением к этому мечу. Это был меч, которым он убил своих подзащитных, Миру, своего капитана. Меч предателя. Кисаме растеряно посмотрел на свои руки, беспомощным жестом подняв их перед глазами. И решительно сжал кулаки. «Я заберу ее. — Сказал он себе. — Да, черт побери! И ничто мне не помешает забрать себе Самехаду. Теперь она со мной. И я займу место этого старого ублюдка». Он шагнул вперед, склонился, расстегнул широкую пряжку оружейной перевязи и, замирая от волнения, сомкнул руки на рукояти Самехады. Глубоко в душе он знал, что так и должно быть, поэтому не удивился, не почувствовав боли. Она дрожала от испуга и еще была полна чакры Фугуки, но она принимала его. Это значило, что теперь он стал одним из Семи мечников Тумана. — Вот и всё, — раздался тихий мелодичный голос. — Похоже, на самом деле настала пора новому поколению сменить старое. Из мрака шагнула знакомая невысокая фигура мидзукаге. — Четвертый… — прошептал Кисаме почтительно, но вдруг уловил ещё чье-то присутствие. Он почувствовал мгновенное легкое головокружение, Самехада разом хапнула очень много чакры, отозвавшись на его волнение. Но Кисаме знал, что она при всем желании не сможет его исчерпать. Исключая резкий запах пролитой крови, который повис удушливым туманом в небольшом помещении, что-то очень недоброе витало в воздухе. Будто предчувствие больших и тревожных перемен. Кисаме сильнее сжал эфес меча и посмотрел за плечо Четветого. Там стояла неясная тень.

Продолжение следует.

* Я увидела отрывок из манги, в котором Итачи стоял под дождем, и Кисаме сказал ему: «Не знаю, о чем ты там думаешь, но скажу одну вещь… Может быть она странно прозвучит, учитывая твою безжалостность, но, по-моему, ты сейчас плачешь». У меня тут же начала работать ассоциативная память, будто я точно что-то подобное где-то встречала. И я поняла, что ассоциация возникла с припевом песни «Haifisch» Rammstein: «И акула плачет, и слезы бегут по лицу. Но акула живет в воде, так что этих слез никто не видит». Вообще весь текст можно соотнести и с Акацуки в целом, так как песня про работу в коллективе, и со многими персонажами, которые вынуждены скрывать все свои переживания глубоко внутри.