Святая ложь

***

      Им редко приходилось бывать в действительно глухих местах. Обычно их путь пролегал через густонаселенную местность, к тому же они путешествовали по трактам, обширной сетью которых были связаны все великие страны. Каждый день они миновали по нескольку крестьянских сел и маленьких городков, где всегда можно было найти все необходимое. Поэтому они, как правило, путешествовали налегке, имея при себе только оружие да свитки, рассованные по подсумкам. Однако в этот раз напарников занесло в край почти дикий. Итачи и Кисаме уже несколько дней шли вдоль побережья и ночевали под открытым небом.       Конечно, люди жили и здесь. Кисаме сходил в деревню — это было крошечное поселение в несколько дворов возле рисового поля — и добыл у местных кое-какую провизию. Теперь он шел назад, в уме пересчитывая оставшиеся деньги. На дорожные расходы им могли бы выдавать и побольше. В любом крупном городе на пути можно было подрядиться на работу на один вечер или найти побочный заказ на убийство, но им нельзя было распыляться. Поиски хвостатого были важнее всего, а путешествие уже и так затянулось.       У Итачи тоже еще имелись какие-то деньги, да и вообще, синоби где угодно может достать себе пропитание. Но, опять же, Кисаме не хотелось, чтобы семпай питался чем попало. Сегодня ему удалось купить овощей и немного лапши, а еще он выпросил у крестьянки, которая как раз готовила ужин, когда к ней во двор заявился нукенин, один онигири. Она, впрочем, не удивилась и продала его охотно. Кисаме положил онигири, завернутый в листья, в карман и спустился к берегу.       Учиха к тому времени уже организовал бивак и сейчас занимался тем, что укреплял между двух деревьев длинный шест, на котором предполагалось сушить одежду. На шесте уже висел черно-красный плащ. Итачи отошел в сторону и посмотрел на него, уперев руки в бока.       — Хей, Итачи-сан.       Итачи обернулся, слегка улыбнулся и поднял руку в приветствии.       — Сегодня на ужин будет суп, — сообщил Кисаме, — но сначала нужно будет что-нибудь поймать. А пока что, съешь это.       Итачи взял протянутое так, как вообще все делал в то время, пока не сражался, — машинально. Посмотрел на сверток в своей руке, потом сел под дерево, привалившись спиной к стволу, и развернул.       — Напополам? — спросил Итачи и поднял взгляд на напарника.       — Итачи-семпай, мне весь этот онигири на один укус, не то, что половина.       Кисаме снял с плеча меч, положил его в траву и сам присел рядом с Итачи. Они молчали. Итачи задумчиво уминал онигири. Было время, когда Кисаме не позволял себе в упор рассматривать этого парня из уважения к нему и собственного смущения, но сейчас отношения между ними были таковы, что это было каждодневной радостью, которую ничто не отнимет. Просто смотреть на него. Сегодня Учиха выглядел как будто бодрее чем обычно, и, из-за легкого загара, который неровно лег на щеки и нос, был не таким бледным. Косой луч закатного солнца падал на него слева, так что Кисаме смотрел на Итачи как бы на просвет. Стало заметно, что очень черные волосы у него имеют все-таки теплый каштановый тон, а темные глаза с длинными ресницами скорее карие. Иногда они становятся красными.       Кисаме не знал более жуткого зрелища, чем мертвецки белое от напряжения лицо Итачи с горящими алыми глазами-шаринганами. Однажды по его лицу побежали черные кровавые слезы. Кисаме и раньше встречал обладателя таких глаз и тогда тоже испытал то самое чувство, что и при виде крови на лице Итачи. Удивление от того, что человек этот, видимо, не принимает понятия компромисса и не знает меры. Каждому Учихе все нужно непременно довести до полного абсурда. Но, нужно отдать им должное, когда они так вот надрываются над чем-то, они делают это совершенно забыв о себе. Всегда — для других, а не ради себя. И Итачи особенно. Иногда Хошигаки казалось, что ему, этому парню, вообще стыдно заботиться о самом себе. Вся жизнь Итачи — это одна большая добровольная и молчаливая жертва. И сердце у него большое, способное, наверное, вместить боль всех людей. Воистину — Учиха. Этот неспокойный клан все делает с мировым размахом. Но Итачи даже среди Учих исключение. От него словно бы сияние исходит, такова сила его личности и тяжесть аскез, которые он на себя принял. Он — словно бы святой во плоти. Неудивительно, что его власти и его авторитету так хочется подчиниться. У Итачи умный низкий голос, непоколебимое спокойствие на лице и море боли и сострадания во взгляде. Существует ли вообще синоби, способный с ним сравниться? Кисаме вспомнил, какое сильное впечатление Итачи произвел на того энергичного мальчишку из Камня, которого они завербовали. А ведь он просто применил свое додзюцу и постоял напротив окна. Свет бил ему в спину, и у Итачи нимб пылал над головой.       Кисаме снова посмотрел в глаза напарнику и заметил, что в левом его глазу, прямо в самой роговице, плавает непрозрачное включение, словно бы обрывок тумана. Если только он не был вечным, мангекё шаринган сильно вредил глазам. Это начинала развиваться лейкома. Сейчас пятно было едва заметным, но, Кисаме знал, мешало зрению Итачи.       Учиха ел, имея совершенно безучастный вид, но вдруг повернул голову к Кисаме, который сидел, на него уставившись. Мечник заметил, взволновавшись, что у Итачи к щеке пристал рис. Он продолжал дожевывать свой онигири, а Кисаме смотрел на эти склеившиеся вместе зернышки. Их было два целых и еще половина. Кисаме внутренне задрожав, нервно сглотнул слюну — ему страшно захотелось поцеловать его под предлогом. У них с Итачи за многие годы совместной работы сложились очень теплые отношения, которые иногда, по обоюдному желанию, становились нежными. Но Хошигаки продолжал испытывать к Итачи скорее пиетет, громадное уважение, чем грубое плотское желание. И никогда — собственническое чувство. Поэтому сейчас Кисаме за две секунды умудрился довести себя до сильного диссонанса. Было бы естественно и мило наклониться и слизнуть этот рис. Но он понимал, что никогда бы не смог так поступить. Но ему очень хотелось. Это был бы непрямой поцелуй. Он мог целовать Итачи и прямо, когда Итачи позволял. Но такие разы вызывали в Кисаме столько же безумного счастья, сколько и ужаса святотатца. Он испытывал к своему семпаю огромную нежность, а когда дело доходило до страсти, то эта страсть обжигала душу Кисаме как оскорбление. Хотел ли он Итачи? Да, всегда. Безумно. Но заниматься с ним любовью было все равно что топтать цветы.       «Можно ли умереть от желания снять губами прилипший рис у него со щеки? — подумал Кисаме, отчаиваясь. — Хочу просто положить голову ему на колени и лежать так!»       Наконец он нерешительно протянул руку к его лицу и осторожным движением снял эти злосчастные рисинки. Итачи бледно улыбнулся.

***

      Хошигаки был выдержанным и довольно хладнокровным бойцом, но при этом весьма жизнерадостным человеком. Он любил и умел драться, предпочитая поединки, вопреки репутации синоби Тумана как мастеров молниеносных убийств из засады. Характер у него был легкий, лишения он претерпевал, глядя на них с философской точки зрения, да и вообще отличался некоторой флегматичностью. Итачи нарадоваться на него не мог.       По началу Учиха сильно напрягся, как только увидел знак Киригакуре на протекторе этого здоровенного парня со здоровенным мечом на плече. Снова нукенин Тумана и, по иронии судьбы, снова мечник. Первым напарником Итачи в Акацуки был Джузо, и Итачи хлебнул с этим психопатом горя. Потом был Орочимару, что вообще не хотелось теперь вспоминать. Более жуткого существа, чем Орочимару, наверное, и на свете не существовало. И теперь опять какой-то самоуверенно ухмыляющийся тип с совершенно бандитской физиономией, который наверняка окажется маргиналом. Новые напарники поприветствовали друг друга враждебно, но потом мало того, что Хошигаки оказался обладателем золотого характера, так Итачи еще и очень скоро выяснил, что ему с ним комфортно просто молчать. Не то, чтобы он с прежними компаньонами много разговаривал, но на Джузо нельзя было положиться, так как тот был закоренелым одиночкой и верен был только своему мечу, а с Орочимару вообще нельзя было расслабиться ни на секунду. Поэтому с ними Итачи всегда был начеку и не имел возможности отдохнуть ни минуты.       А вот Хошигаки на самом деле прикрывал спину. Корысти в нем не было никакой. Итачи первым делом старался понять, что человеком движет, какие у него цели, чтобы знать, как тот мыслит. Судя по всему, Хошигаки следовал этакому самурайскому принципу верного служения своему лидеру, хотя при этом и не был яростным фанатиком. Это Итачи очень понравилось. Впервые в жизни Итачи, хоть немного, но все же отдыхал душой.       Кисаме стал совершенно уникальным человеком в жизни Итачи, потому что только он проявлял к Итачи заботу. Другого такого человека не было. Это понимание настигло Учиху не сразу, наверное потому, что к хорошему отношению вообще привыкаешь довольно быстро и незаметно. Сначала он радовался по-настоящему надежному напарнику, на которого можно рассчитывать в бою, потом проникся к Хошигаки уважением, как к человеку, который не только имеет принципы, но и обеспокоен нравственной стороной любого вопроса. И только некоторое время спустя Итачи осознал себя объектом опеки.       Это был довольно показательный случай, который сильно врезался Учихе в память, хотя само по себе событие было незначительное.       Однажды на торговой улице Итачи стоял у газетного киоска и без интереса рассматривал обложки книг, выставленных на прилавке. Он ждал Хошигаки, ум его был занят текущим заданием, и его взгляд просто блуждал по случайным предметам. Итачи взял книгу с названием «Райские игры» на обложке, и открыл на аннотации. К его удивлению, оказалось, что книгу написал отшельник Дзирайя — один из легендарных санинов. Итачи стало интересно, о чем пишет такой выдающийся человек, он открыл середину и начал читать. Ему попалась сразу очень горячая сцена. Итачи вспыхнул, не меняя выражения лица. И вдруг кто-то молниеносным жестом вырвал книгу у него из рук.       Подошедший Кисаме выхватил «Райские игры», замахнулся и швырнул техничным движением, таким, каким кидают сюрикен, и с такой силой, что книга со свистом исчезла из поля зрения в небесной дали.       — Эй, вы что делаете! — старик за прилавком изумился этому поступку, но Кисаме зыркнул на продавца так, что тот отступил в тень.       Мечник рявкнул, обращаясь к Итачи:       — Тебе нельзя такое читать!       Итачи с удивлением обнаружил, что Кисаме очень серьезен, и это было так необычно, что Учиха искренне изумился. Кисаме, как правило, любую щепетильную ситуацию сводил к шутке, меланхолично улыбался и был всегда спокоен. Впервые при Итачи он повысил голос.       Итачи ничего не сказал и с невозмутимым видом заплатил за книгу. Они пошли вдоль улицы. Кисаме нервно улыбнулся, осознав, наконец, абсурдность сцены.       — Ну знаешь, Итачи-сан, пока тебе не исполнилось двадцать, я за тебя отвечаю. Должен следить, чтобы ты не читал порнографию и не пил саке.       Он рассмеялся, но очень невесело. Итачи уловил горькие интонации.       — Ха! — сказал Кисаме зловещим тоном. — Это странно звучит, конечно… Ты ведь Учиха Итачи.       Итачи внутренне вздрогнул, поняв, что имеется ввиду, но очень быстро осознал и изнанку этой фразы. Кисаме всего лишь озвучил вслух то, о чем он сам невнятно думал в эту минуту. И Итачи понял, что этот человек не испытывает к нему жалости, хотя и знает историю его жизни. И почувствовал благодарность. Потому что сложно по-настоящему уважать того, к кому испытываешь жалость. Хошигаки — воин и профессиональный убийца — это очень хорошо знал. Он уважал Итачи, заботился о нем, но унизительной жалости не испытывал.       — И все равно… — добавил Кисаме негромко. — Если мы случайно найдем эту мерзкую книжонку на дороге, я ее сожгу.       — Но ведь ты делал со мной разные такие вещи, — сказал Итачи вдруг, все так же невозмутимо, но испытывая смутное желание наказать напарника за эту выходку, — и тебе это очень нравилось.       Кисаме промолчал. «Смутился», — понял Итачи.       — Кое-что, что там было написано, ты со мной еще не делал, — продолжил Итачи.       Он поднял свой тяжелый взгляд на Хошигаки. Итачи из-за высокого воротника плаща видел только верхнюю часть его лица. Глаза у мечника стали испуганные.       — Ты… ты о чем, Итачи-сан?       Итачи едва заметно криво улыбнулся, что для него было очень несвойственно. Он не мог об этом знать, но в эту секунду стал сильно похож на Саске. Он скептически оглядел своего растерянного и смущенного напарника, и в лице Итачи появилось что-то жестокое.       Почему Кисаме, собственно, так поступил? Кто он ему? Никто. Просто наемник, которого поставили с ним в пару. Который ничего о нем не знает. А он, тем временем, — Учиха Итачи. Итачи — Убийца клана. Что между ними может быть общего? Хошигаки как-то упоминал, что ему тоже пришлось совершить предательство, что его вынудили ликвидировать отряд синоби из отдела шифрования родной деревни. Но этот поступок даже сопоставить немыслимо с убийством матери, отца и возлюбленной.       Он часто думал о своей жизни, как бы оглядываясь назад. Проговаривал все причины, чтобы не забыть зачем он все это сделал и не сойти с ума. Но мало что чувствовал. Был пик страданий. Наверное он случился синхронно с Саске в тот самый вечер, когда у Саске из-за стресса пробудился шаринган, а Итачи понял, что сейчас, в эту секунду, или умрет от боли или совсем перестанет что-либо чувствовать. К счастью или к сожалению, но в душе у человека есть какие-то природные барьеры, которые не дают умереть от горя. Он как будто оглох. Но с тех пор все окружающее продолжал воспринимать через плотный слой воды. Ему еще не было двадцати, а он уже чувствовал себя глубоким стариком. Многие синоби к двадцати еще даже не получают звания тюнина, а он уже прожил жизнь в согласии со своими железобетонными принципами — так, как завещал ему его лучший друг, и ни разу не пошел на сделку с совестью. И умер внутри.       Его всегда называли гением. Он родился уникальным ребенком. «Итачи-тян, у тебя все получается! Есть что-то чего ты не можешь сделать с первого раза?» Тюнином он стал в десять лет, в одиннадцать вступил в Анбу, он — гордость Учиха — должен был стать наследником главы клана. От него всегда ждали очень многого, но никто не требовал от него столько, сколько сам он требовал от себя. А он требовал от себя слишком многого. По крайней мере, для ребенка. С другой стороны, может быть именно то, что он еще в детстве осознал те важные вещи, которые стали фундаментом его мировоззрения, не позволило никому им манипулировать. У него всегда был только один командир — совесть.       Ему редко приходилось чувствовал себя младшим, словно он уже родился серьезным и вдумчивым, как взрослый. И у него на самом деле не было детства. Всегда только тяжесть ответственности и забота о других.       Он очень любил своего младшего брата. Его огромное сердце испытывало столько любви, сколько он сам вынести не мог. Когда Саске родился, и Итачи поручили его защищать, он понял: «Вот зачем я нужен. Вот в чем смысл моего существования. Воистину достойная миссия». И он убедился в этом, после того, как они вместе пережили ужасы войны. Он хотел бы защищать вообще всех невинных, слабых, всех, кто нуждался бы в этом. На этом стояла его непоколебимая верность Конохагакуре, а не на чувстве причастности, не на привязанности, не на традициях и патриотизме. И Изуми-тян говорила ему тоже самое. Что она хотела бы посвятить всю себя защите других, что это — единственная достойная цель синоби. Бедная, обманутая им Изуми. Он не знал, хватило бы для этого ее малых сил, но решимости у нее было в самом деле много. Итачи всегда корил себя за то, что не поддержал ее в этой мечте, но никогда не упрекал себя за последний подарок. Он показал ей то, чего не случилось. Тот мир, где они были счастливы вместе и любили друг друга, а она была его женой и матерью его детей. Она умерла в тринадцать лет, но умерла счастливой. «Вся жизнь, — думал Итачи, зажимая рукой огнем горящий левый глаз, — это просто сон. Может быть и моя жизнь — просто сон, но, в отличие от сна Изуми, — чудовищный кошмар». Наверное, ОН тоже понял это в свое время и, будучи Учихой, решил подарить прекрасную иллюзию всему миру. Чудесную лживую сказку.       Но красивый сон лучше, чем война. Все, что угодно, лучше, чем война. Если бы только можно было просто забрать чужие страдания себе. Чтобы прекратить все это. Чтобы не было больше лишений, которые заставляют детей плакать. Ему было что-то около четырех или пяти лет, когда война началась, и он познал ее в полной мере.       В тот день, когда она началась, было тихо, но тревожная сумасшедшая луна смотрела со своей высоты на селение, Скрытое в Листве. Итачи держа на руках Саске, вышел на заднее крыльцо, чтобы братик подышал вечерним воздухом и лучше спал ночью. И в какой-то момент Итачи понял, что видит что-то странное. Глухие близкие подземные толчки сотрясли землю. В доме в кухне упал со стола и разбился глиняный стакан. Итачи смотрел в небо над крышами и видел как там, освещенные холодной луной, мечутся и извиваются какие-то огненно-рыжие полосы похожие на клубок разъяренных змей. Там, в той стороне, зазвучала канонада взрывов и показались ленты дыма. А потом ночь огласил далекий низкий рев. Саске заплакал. «Это Кьюби! — раздался крик, и Итачи вздрогнул, — Лис напал на деревню!»       В те дни что-то стало с ним. Что-то, что его и сформировало. Тогда, когда родители сражались, а он прижимал к груди плачущего брата. Все, что он тогда увидел, он помнил как сейчас. Потом его жизнь начала двигаться очень быстро. Карьера ниндзя пронеслась для него и закончилась к тринадцати годам. Он сделал то, что сделал, стал нукенином и сейчас продолжал выполнять план своего жертвоприношения во благо родного селения и родного брата. Как безымянный синоби, защищающий мир из тени. Именно так, как завещал ему Шисуи — пожалуй, единственный человек, который был ему так же дорог, как Саске. В этом графике не было место для него самого. Сейчас ему было девятнадцать. Он не знал ни детства, ни семейного тепла, ни радости каких бы то ни было нормальных человеческих отношений. То, что он знал, так это то, что хотел бы родиться не столь гениальным, а чуть более здоровым, чтобы не сгорать теперь изнутри и не кашлять кровью, когда еще ничего не закончено. И еще чтобы сильнее можно было становиться не из-за потерь, а благодаря приобретениям.       Ему еще нужно было умереть, чтобы расплатиться за то, что он взвалил на себя все эти решения. И он сам на себя поставил ловушку. Но что если она не сработает? Пока он в Акацуки то уверен, что на деревню они не нападут, а Саске достаточно сильный, чтобы противостоять инсинуациям Орочимару. Но если что-то пойдет не так и с Саске что-то случится? На кого рассчитывать, когда решил в одиночку играть против всего мира? Когда ты всегда один.       Итачи смотрел на своего напарника почти злобным взглядом, а тот смотрел в ответ испуганно. «Что ты знаешь обо мне? Что я знаю о тебе? — думал Итачи. — Всего лишь очень наивный нукенин из Кири». Он проанализировал все, что знал. Хошигаки не злодей, благороден, но не заносчив. Самодоволен нормальной для воина гордостью, но свои пределы и слабости знает четко. Итачи младше него почти на десять лет, но Кисаме все равно считает его своим наставником. Он признает, что Итачи сильнее. И в то же время позволяет себе выхватывать вещи у него из рук.       Итачи, хмурясь, вспомнил тон, с которым он отобрал книгу и внезапно Хошигаки напомнил ему отца.       Учиха прищурился. «Не стой под дождем — простудишься, не злоупотребляй шаринганом — окончательно ослепнешь, выпей лекарство, а то легкие выкашляешь» — это были его слова, которые Итачи слышал постоянно. Есть предел испытываемой боли, после чего душа анестезируется. Но выходит, что у них отношения. Разве нет? Итачи не врал, когда говорил, что компания Кисаме и его трепетная забота приносят ему заметное облегчение. Он не заметил, как начал испытывать чувство к этому человеку. Потому что хорошему отношению трудно противиться. Оно обезоруживает. «Он ко мне искренне добр, — подумал Итачи. — Но я этого не заслужил».       — Кое-что такое, — ответил Итачи на вопрос, прошептав это еле слышно, — что и я мог бы сделать для тебя. Такие… особые ласки.       Мечник поднял плечи, сильнее прячась за воротник. И вдруг Итачи понял, (хотя давно это подозревал, но ему неприятно было себе в этом признаться), что когда он вот так идет бок о бок с ним, ему иногда это ощущение кажется знакомым. Некто очень рослый рядом. Хошигаки определенно напоминал ему Шисуи. Итачи тяжко вздохнул. «Что же… Некоторую связь с ним я уже имею, но только благодаря тому, что характер у него и в самом деле легкий». Итачи, машинально продолжая мыслить глубоко и рассчитывая шаги наперед, понимал, что ему непременно нужно эту связь укрепить. Как бы он скептически ни относился к отеческой заботе Хошигаки, как жесток сам к себе ни был, но этот молодой мужчина не был для Итачи никем. Они на самом деле стали друзьями. В общей сложности, Итачи знал Кисаме почти столько же лет, сколько знал Шисуи. И на это был расчет. В итоге Учиха хотел убедиться, что Хошигаки в самом деле лоялен ему на сто процентов. Что он выполнит любую его просьбу. «Что он может сделать для меня? Что он на самом деле может? Я бы хотел, чтобы граница интимности между мной и ним стала тоньше, чем уже есть сейчас, чтобы он стал мне ближе, чем были Изуми и Шисуи, потому что иначе я не буду уверен, что он сможет… Управлять людьми можно не только с помощью додзюцу. Если двое — на самом деле близкие друзья, то дело жизни одного, становится делом жизни другого. Мы уже стали друзьями, и стали даже любовниками, но я хочу большего… Чтобы я мог доверять ему как самому себе».       Пожалуй, единственной слабостью Итачи, не считая слабого здоровья, была его неопытность в общении. Людей он, в сущности, понимал довольно хорошо только благодаря врожденной проницательности и способности глубоко анализировать причины. Но практики наводить мосты у него было мало. Ему хотелось сблизиться с Кисаме. Хотя, сложно было стать еще ближе, чем они уже были. Вернее сказать, он хотел изменить характер этих несколько экзальтированных отношений. У Кисаме чувства к Итачи были явно на грани религиозного почитания, и это становилось уже не совсем здоровым. Итачи хотелось более простого общения, пусть даже это значило сделать их отношения более приземленными. Его это не пугало. В конце концов, нужно было признать, что Итачи этот мечник из Тумана нравился не только как профессионал, но и как мужчина. Кисаме был первым, с кем Итачи испытал радость плотских наслаждений, идущих дальше, чем невинные детские поцелуи. И иногда Итачи, в остальное время почти постоянно погруженный в душевное оцепенение, ощущал в себе желание близости, и его очень радовало то, что в нем еще теплится хоть какая-то жизнь.       — В драке ты дерзкий, Кисаме, но смутить тебя очень легко, — заметил Итачи. — Я тебе покажу, что успел прочитать в той книге.

***

      Их жизнь последние несколько лет состояла из скитаний. Дорога, бесконечная, от города к городу, поиски, сбор информации, встречи с осведомителями, слежка. Иногда — погоня, практически охота. Бой. Потом снова путь, обратный — с добычей, или по новой наводке. Они ночевали где придется: в лесу, в гостиницах, в дешевых хостелах, на крестьянских подворьях и просто посреди поля под звездами. Довольно часто Кисаме обнимал его, укрывая своим плащом. Он делал это нерешительно, но молча. Иногда Итачи сам приходил к нему. Ему на самом деле нравилось спать в его объятьях и чувствовать спиной его горячее тело. Это давало ощущение надежности. И это на самом деле было нужно Итачи. Все чаще его посещала абсурдная мысль, что он на самом деле уже умер, и все это с тех самых пор — просто сон.       Вечером они вернулись на постоялый двор, который находился в самом конце той торговой улицы, где они обедали утром, и где произошел курьез с «Райскими играми». В номере Итачи, имеющий в отношении напарника не вполне оформленный, но коварный план, выжидал как охотящаяся кошка, внимательно наблюдая за всеми перемещениями Кисаме. Кисаме не мог этого не заметить. Он настороженно косился на Итачи и когда они расположились в комнате, и он ставил Самехаду в изголовье кровати и вешал вещи в шкаф, и когда пошел в душевую с полотенцем на плече. Он вернулся с мокрыми волосами и вздрогнул, заметив, что Итачи снова смотрит на него очень тяжелым взглядом. Кисаме смутился, передумал ложиться спать и отжался от пола раз, наверное, девяносто. Пока он занимался этим, то ждал, что Итачи уйдет, но тот не ушел. Он закончил, обтер шею влажным полотенцем и растеряно спросил:       — Итачи-сан, ты пойдешь мыться?       — Позже, — ответил Итачи и встал с кровати. Он подошел к Хошигаки и пихнул его в грудь, вынуждая сесть. Потом силой опрокинул на спину, что было легко, потому что Кисаме вообще не сопротивлялся. Итачи взобрался на него и навис сверху, уперев руки в подушку по обеим сторонам от его лица.       — Семпай, — хрипло проговорил Кисаме, усмехаясь и отводя взгляд, — ты чего-то от меня хочешь?       — Я хочу, чтобы ты молчал, пока я ничего у тебя не спрашиваю, — ответил Итачи, и улыбка Кисаме тут же угасла.       Учиха снова удивился тому, какие у него все-таки выразительные красивые глаза, от природы обведенные широкой черной чертой, с ярко-желтой радужкой. И по глазам всегда видно, что он чувствует. Кисаме был не из тех людей, которые могут скрывать эмоции за полным отсутствием мимики. Он, смущаясь, сразу краснел, делал несчастный вид и отводил взгляд в сторону. Так же по нему сразу было видно, когда он врет или недоговаривает. Теперь он весь вспыхнул и замер. Итачи прикоснулся к его лицу, проводя указательным пальцем по характерным отметинам на скулах, по щеке, спускаясь к шее.       — У тебя были отношения с женщинами? — спросил Итачи своим обычным безразличным тоном.