Святая ложь

— С-сенсей… Фугуки тихо рассмеялся, отстранил мальчишку от себя, взяв ладонью за горло и заставляя чуть запрокинуть голову. Вид у Кисаме был растерянный, но очаровательно распалённый. Фугуки, метнув быстрый взгляд, обнаружил, что член у парня уверенно стоит, и одежда не могла этого скрыть. — Скажи ещё раз. — Сенсей… — прошептал Кисаме с придыханием. — Мило. Внезапно твердь этого безлюдного берега покачнулась под ногами у мечника Тумана. Головокружение и чувство опрокинувшегося сердца заставили внутренне обмереть, потому что его, как молния, пронзило ужасное осознание. Он взял этого дзёнина себе, как котёнка, и теперь заботится о нём, гладит его, играет с ним и умиляется, глядя на него. Любит его. Он не заметил, как это случилось. Хошигаки проник в его жизнь тихо, как истинный мастер бесшумного убийства, хотя сам едва ли знал о своей теперешней власти. Это подозрительное тепло в груди!.. Так было лишь однажды, довольно давно, и добром это не закончилось. Сегодня он уже начал ощущать опасность… И вот теперь… Фугуки, в душе ужасаясь, но внешне этого не демонстрируя, задумчиво провел большим пальцем по подбородку парня, коснулся губ и начал осторожно ощупывать клыки нижней челюсти, как делал не раз. При этом он размышлял, что же теперь будет, и что нужно предпринять. Изначально всё было просто, как заказ на вспашку огорода. Наглый, злобный и потенциально опасный дзёнин таращился на мечника своими пронзительными глазищами так, что Фугуки спиной, прямо между лопаток, постоянно чувствовал этот взгляд. Почему он смотрел? Хотел бросить вызов? Хотел напроситься в ученики? Соблазнял таким образом, просто потому что хотел мужика? Последнее предположение пробудило смутное чувство. Парень показался привлекательным со своим огромным красивым телом, и Фугуки решил, что будет его потрахивать для профилактики, чтобы этот обнаглевший юнец знал, что такое субординация. Сломить, подчинить своей воле, сделать привычным к произволу того, кто старше — вот что было целью того, кто привык каждый свой шаг продумывать наперёд. К тому же, секс с этим мальчишкой был делом очень приятным. Приручение дикого зверя. Это было ошибкой. Теперь Фугуки понимал, что вдруг решил сделать то, чего раньше никогда не делал. Своим положением таким образом он злоупотребил впервые. Своих подчинённых он мордовал и раньше, но это всегда было заслужено и справедливо. А вот к Хошигаки у него сложилось какое-то уж очень особое отношение, представляющее собой болезненный интерес, граничащий с ненавистью. Хошигаки бесил его как никто другой каждой своей чертой натуры, каждым жестом, даже манера его речи выводила Фугуки из себя. И он делал это специально. Это ясно читалось в его взгляде и наглой презрительной улыбке. Хошигаки никогда не оспаривал приказы. Хошигаки был ответственным и исполнительным. Но он умышленно провоцировал своего капитана на конфликт, каким-то образом постоянно умудрялся это делать! Формально ему нельзя было предъявить административное взыскание, просто не за что было наказывать. Он это знал. Фугуки чувствовал себя жертвой рядом с ним, будто он сам был злобным псом, а Хошигаки наглой кошкой, которая сидит на заборе, прекрасно зная, что пёс не доберётся. Впрочем, Суиказан Фугуки не был бы собой, если бы позволил кому-то так с собой обходиться. Он редко сдерживал свой гнев. Несколько раз за дерзость и нахальство мечник избил парня так, что на следующий день тот не смог выйти на миссию. Но и тут Фугуки чувствовал себя паршиво, словно был виноват. А парень при этом оправился от побоев очень быстро, раны на нём вообще мгновенно заживали. Фугуки пожалел, что не отходил его сильнее, но тут же подумал, что тогда совесть тем более дала бы о себе знать.… Это был замкнутый круг. Тогда пришла мысль, что нужно поддаться на провокации и дать парню то, чего он на самом деле хочет. Фугуки и раньше, в юности и позже, имел короткие ни к чему не приведшие связи с парнями, но это всегда было обоюдное желание. Другими словами, своих подчинённых, ни девушек, ни парней, он не насиловал. На Хошигаки он смотрел задумчиво щурясь. Если зажать его как-нибудь в тёмном переулке и оттрахать как сучку, он ведь, должно быть, даже не будет против! А должен бы! Так или иначе, Фугуки знал, что от чувства вины (вернее, от попыток Хошигаки выставить себя пострадавшей стороной) нужно избавиться заблаговременно, а именно: не насиловать его, а дать возможность выбора. Получив её, парень пришёл как миленький в тот же день. Тогда всё это и началось, все эти стоны, жаркий секс в лесу, на ночной пристани, в кабинете на столе, все эти слёзы, новые рубцы на теле (как будто старых мало!), рубцы аккуратно по форме зубов Хошигаки, швы, когда укушенный капитан умудрялся неловко дёрнуться, и проклятые акульи зубы вспарывали кожу. Выбитые зубы. В общей сложности Фугуки выбил ему уже, наверное, целую горсть зубов. Ненависть в душе, ненависть в жёлтых звериных глазах, и кровь по всему полу. Кровь своя и чужая. Мелкие кровоточащие раны на руках плечах и предплечьях. Когда он трахал парня, нагнув возле перил собственного крыльца, или ставил ногу ему на грудь, когда тот валялся перед ним в песке, или, когда он держал его практически на весу за грудки, а тот захлёбывался кровью, Фугуки никогда бы не подумал, что всё это закончится настолько плохо. А теперь наступила такая катастрофа, какой мечник и не чаял повстречать снова на жизненном пути. После этого осознания было даже как-то неловко пытаться обыкновенным образом выместить злость на Хошигаки. — Ладно, — прошептал Фугуки подчинённому на ухо, вновь легко привлекая к себе и придерживая за поясницу, — как видишь, я сегодня добрый, так что отымею тебя нежно. Ты ведь хочешь? Мужчина нащупал и грубовато потискал член парня, пока сквозь штаны, в ответ на что Кисаме отозвался тихим судорожным выдохом. — Да… — еле слышно ответил он, пряча глаза. — Не слышу! Отвечай по форме. — Да, капитан, — проговорил дзёнин, уже согласно рефлексу, вбитому годами службы. — Конечно хочешь. Ты всегда хочешь, так ведь? Кисаме попытался было что-то ответить, но Фугуки не дал. Он поцеловал парня впервые за всё то время, пока пользовался им. Кисаме издал удивлённый возглас, приглушённый поцелуем, но скоро затих и закрыл глаза. Он никогда ни с кем не целовался раньше. Фугуки делал это неторопливо и осторожно, но не из опасения порезаться, а цепенея от тоскливой душевной боли и острого счастья. Он впервые за много лет испытывал это искреннее, ни с чем несравнимое удовольствие от поцелуя того, кто небезразличен. Но беспокойный мальчишка наращивал темп, и скоро не только покорно отдавал свой рот во власть мужчины, но и проводил языком по его языку. Поцелуй становился борьбой, прерываемой только для торопливого вдоха, или быстрого влажного прикосновения губами к углу рта, или для невесомого покусывания… Губы Кисаме — солёные от морской воды как от крови или слёз. Но внезапно, сквозь туман возбуждения, сквозь желание уронить парня на песок и стащить с него штаны, Фугуки почувствовал сначала очень неосторожное касание зубов, вкус металла, а потом сильную резкую боль. Кисаме в порыве страсти, а может быть и умышленно, сильно прихватил ему нижнюю губу и часть щеки. Фугуки дёрнулся, злобно зарычав от боли и неожиданности, и отпихнул парня от себя с такой силой, что тот ударился спиной о скалу. Парень кусал его и раньше. Он делал это, потому что не мог сдерживать себя. Фугуки приходил в ярость, когда это случалось, но скоро боль стала ассоциироваться с удовольствием осязать в руках это сильное стройное тело. Он даже позволял ему это делать. Но этот укус стал неожиданным и от этого неприятным как пощёчина. — Дрянь!.. Зачем ты это сделал?! — прошипел Фугуки сквозь стиснутые зубы. Он прижал ладонь ко рту, отнял и увидел, что она окровавлена. — Капитан, тебе же не нравится, когда я проявляю нежность, — ответил мальчишка совершенно спокойно, но его глаза лихорадочно и недобро сверкнули. — Да и сам ты не такой… А мне, ты же знаешь, чем жёстче, тем лучше. Фугуки поднял на него горящий взгляд и прорычал одновременно со сложенными печатями: — Нинпо: Отравленные иглы! Кисаме вскрикнул. Фугуки молниеносно быстро шагнул навстречу, и его волосы, став жёсткими, как длинные металлические спицы, с глухим стуком частоколом вошли в камень по обеим сторонам от лица Кисаме. Одна игла глубоко зацепила кожу на плече, проткнув насквозь, а одна оцарапала шею. Фугуки взял Кисаме за грудки и подтащил к себе, заставляя корчиться от боли. — Я тебя, мерзкого выродка, просто уничтожу, если захочу, — проговорил Фугуки, глядя в глаза. — Какого чёрта ты меня постоянно провоцируешь?! Тебе что, жизнь не дорога?! Кисаме отрицательно помотал головой. — Ты этого хочешь? Страдать? Чтобы тебя за горло прижимали к земле и драли как девку? Мразь!.. Фугуки с досады швырнул парня в сторону. Тот тихо взвыл, когда игла в плече сильно натянула кожу и вырвалась из раны, упал, ловко перекатился, но замер всё же не в оборонительной, а в открытой позе: полулёжа на спине. Он как собака демонстрировал более сильному свою покорность, однако же в его правой руке уже был сжат кунай, который Кисаме выхватил из подсумка на поясе даже не задумываясь о том, что делает — это был рефлекс синоби. Фугуки оглядел его — его фальшиво невинную позу, когда как каждая мышца в теле была напряжена словно взведённая пружина, а левая рука свободна для того, чтобы можно было применить дзюцу, оружие, мгновенно возникшее, — и в который раз уже тяжко вздохнул. Его душила не столько злость, сколько досада и горькое чувство, которое он затруднялся идентифицировать. Он подавил в себе эмоции и взял себя в руки, что, благодаря профессионализму, но и очень чистому, холодному гневу, далось легко. Гнев сделал Фугуки расчётливым и заставил анализировать. «Что это за чувство? — спросил он себя и ответил: — Ревность». Были задеты его собственнические чувства. Он успел привыкнуть к обществу мальчишки, привязался к нему, и уже начал считать его своим. Статус «своего» много значил. Это означало, что ему Фугуки был готов отдавать бесконечно многое. Но при этом он понимал и то, что Хошигаки-то это невдомёк, да и наплевать, по большей части. Хошигаки уйдёт из его рук, если захочет, как мелкая рыбка сквозь крупные сети. Эту же беспомощную ревность Фугуки испытывал, когда это мерзкое злобное чудовище — Самехада — начинала вся трястись от жадности и возбуждения, когда Хошигаки находился близко. — Знаешь что? — сказал он, жутко спокойно, сверля распластавшегося на песке парня взглядом и угрожающе надвигаясь. — Я тебя насквозь вижу, с этими твоими дешёвыми уловками. Думаешь, такой хитрый, что сможешь надурить меня?!.. Нависнув над дзёнином, Фугуки тряхнул головой жестом раздражения, и его волосы, ставшие иглами, издали негромкий костяной стук. — Ненавижу таких мерзких эгоистичных сук, как ты! — выдал он. — Таких, кто из-за своей блядской жертвенной натуры сами не знают, чего хотят и истрепливают нервы другим, тем, к кому присасываются. Ты сосредоточен только сам на себе, на том, какой ты недооценённый, и на том, какой ты неполноценный. А ещё на том, чтобы получить, наконец, по морде, или чтоб тебе задвинули поглубже, чтобы иметь повод упиваться своим страданием, чтобы не чувствовать вины, сваливая её на другого. Я знаю, что ты наслаждаешься своим унижением, своей судьбой, тем, что ты одинок, а люди шарахаются от тебя. Тебе нравится быть изгоем, потому что это обеспечивает тебе твою замечательную драму, чтобы можно было сидеть и жалеть себя! На меня тебе наплевать, как и на всех кругом! Я нужен тебе только для того, чтобы избивать тебя и трахать, так ведь? Чтобы ты мог ненавидеть и презирать меня, так? Если найдёшь лучшего донора, более жестокого мужика, который будет согласен тебя поиметь, то ты завтра же забудешь, как меня звали! Ты просто паразит, Хошигаки. Черпаешь из меня силы так же, как этот проклятый Меч! Кисаме слушал это, приоткрыв рот, а в глазах появлялось всё большее недоумение. — Неправда… — хрипло прошептал он, когда Фугуки закончил свою тираду. — А, заткнись!.. — воскликнул мечник почти с болью в голосе. Он помолчал, отвернувшись, глядя на морской горизонт и с помощью медицинского дзюцу залечивая укус на лице. Он делал это прикрыв глаза, хмурясь, одну руку положив на пояс, другую приложив к лицу, и вид у него был уставший. — Встань, — властно проговорил он, всё также не глядя на Кисаме, и показал куда — к камню, к которому прижимал парня минуты назад. Кисаме подчинился, на ходу отряхиваясь от песка и жмурясь от боли в раненом плече. — Так. Повернись. Фугуки снова окинул его флегматичным, почти равнодушным взглядом, но в нарочито спокойном голосе угадывались сдерживаемые эмоции. Кисаме не мог не чувствовать энергию его гнева. И ему даже жутко было теперь поворачиваться к капитану спиной, но он не мог не выполнить приказа. Он встал лицом к отвесному камню и положил на него руки, уже начиная возбуждаться от одной этой позы. Он не мог сейчас думать о том, что Фугуки сказал ему, хотя и заметил в тоне капитана нечто очень ему несвойственное — обиду. Сейчас парню хотелось только одного: прогнуться в пояснице и ощутить чужие руки на бёдрах. Мечник подошёл к нему, но не вплотную. — Хорошо, — сказал он, — теперь приспусти свои штаны и расставь ноги. Хочу на тебя посмотреть. Парень медленно, нехотя начал делать, что велено. — Я знаю, что ты ужасно стесняешься, когда я тебя разглядываю, — сказал Фугуки. — Ничего, потерпишь!.. Подставляться и стонать, как шлюха, тебе ведь не стыдно! Когда парень самостоятельно оголился перед ним таким образом и стоял теперь в предлагающей позе, Фугуки ощутил новый прилив угасшего было возбуждения. Идеальное тело. Крой чёрной майки открывает широкие плечи и лопатки, ткань не скрывает фактурный рельеф спины. Подтянутый крепкий зад находится в балансе между твёрдостью мышц и мягкостью того, за что можно ухватиться ладонью. Очертания его гармоничны, будто его ваяли согласно проекту, хочется смотреть и смотреть, просто глаз не оторвать… Да и бёдра у парня мускулистые. Фугуки, до этого стоявший, подперев подбородок кулаком в позе созерцания, подошёл и погладил Кисаме по внутренней стороне бедра, (в ответ на что тот ещё чуть раздвинул ноги), а потом провёл по ягодице и скользнул выше, задирая ткань на спине. Мальчишка не утерпел и выгнулся навстречу ладони. Мужчина встал к нему полу боком, одной рукой начиная ласкать его уверенно стоявший беззастенчиво твёрдый член, другой касаясь его сзади. — Такой большой мальчик, — забывшись, тихо и проговорил Фугуки, не в силах не улыбаться чуть насмешливо, глядя на своего подчинённого. В Хошигаки всё было в превосходной степени, он был во всех отношениях, что ни возьми «очень» и «слишком». Очень много чакры, слишком много силы. Очень высокий, слишком раскачанный, слишком широко раскрывается пасть, в которой зубов, пожалуй, многовато. Слишком много он себе позволяет, когда общается со старшими по званию. Слишком неискушённый, но в то же время слишком горячий. А ещё он был красив везде, всё в нем было красиво, и член у него красивый и большой. Фугуки задумчиво держал его в ладони, то осторожно поглаживая пальцами истекающую влагой головку, то подрачивая его, чем заставлял Кисаме тяжко протяжно вздыхать. Парень, кажется, уже вполне согрелся, дышал часто и прерывисто, и рёбра его тяжело вздымались. — Ладно, Кисаме-кун, — сказал Фугуки, — поступил ты отвратительно, но я держу данное слово.… Буду нежничать с тобой, как и обещал. Тем, впрочем, хуже для тебя. Да? Он горько усмехнулся. Кисаме молчал, ничего уже не соображая. Ему просто жутко хотелось секса, он был возбуждён уже слишком долго, и это не находящее выхода нервное напряжение росло. Сейчас ему казалось, что всё его тело стало как обнажённый нерв, а кожа просто горит. Хотелось умолять, чтобы командир уже ворвался в него, как он часто делал — грубо и не жалея, возникала даже мысль попросить об этом, прошептать, перебарывая стеснительность: «Фугуки-сама, возьмите меня! Я так сильно хочу почувствовать вас!..» Это разозлило бы капитана, и он бы с досады трахнул его уже. Жестоко и быстро… Кисаме снова нетерпеливо застонал. — Да тише ты, — отозвался Фугуки, — уж и потерпеть не можешь? — Нет… пожалуйста… — пробормотал Кисаме. — Какая же ты сучка, Хошигаки! — усмехнулся мужчина, — ну, скажи, чья ты сучка? — Ваша, сенсей… Этим они оба коснулись каких-то тёмных чувствительных сторон своих душ, потому что Кисаме, сказав это, чуть не кончил от этого унизительного удовольствия, а Фугуки нахмурился, прижав руку к груди. Ему жутко нравилось, когда парень звал его «сенсеем». — Ещё немного, Кисаме-кун, — сказал он и приложил руку к плечу парня, где на коже виднелись два припухших и покрасневших прокола, — кровища течёт… Несколько минут он концентрировал чакру на выполнении медицинской техники, и раны потихоньку стянулись, а отёк вокруг них спал. Уж чего-чего, а того, что Кисаме упадёт в обморок от потери крови Фугуки не боялся, но ему самому почему-то больно было смотреть на эти раны. Прикосновение чакры было приятным, как и тепло рук. Кисаме невольно улыбнулся, а потом почувствовал ещё одно приятное прикосновение. До этого он слышал, как щёлкнула кнопка на поясной кобуре капитана. На поясе кроме оружия он носил походную аптечку, а в аптечке у него лежал увлажняющий крем, который используют от ожогов. Однажды, когда Фугуки первый раз взял Кисаме с собой на выходные на пляж, они до того долго и увлечённо тренировались, что мечник не заметил, как плечи обгорели на солнце. Тогда дзёнин с волнением вызвался намазать своего капитана средством после загара и до сих пор помнил это впечатление. Плечи Фугуки были горячими, на них чётко поступали светлые полоски лямок, а на бронзоватой от прежнего загара и покрасневшей коже рассыпались золотистые веснушки и тёмные родинки. Крем имел запах секса, уже знакомый парню. Тогда Кисаме так возбудился и от этого запаха, и от прикосновений к этим мощным мужским плечам, что, ведя себя как последняя блядь, саботировал тренировку и соблазнил своего командира. Тот взял его прямо на пляже. Оба едва не теряли сознание от жары, а Фугуки чуть не заработал солнечный удар. Потом Кисаме не вылезал из воды не меньше часа, а Фугуки сидел в тени с мокрым полотенцем на голове и ругал парня последними словами. Теперь до Кисаме снова донёсся этот легко узнаваемый волнующий парфюмерный аромат. Похоже, капитан и правда будет нежным сегодня… Парень чуть вскинулся, но не от боли, а от того, что ему жутко приятно было наконец почувствовать движение этих уверенных рук. Пальцы вошли легко, лаская и, проникая глубже раз за разом, всё сильнее растягивая. Кисаме пытался терпеть это и сдерживать себя, но получалось как всегда плохо, и он, страдальчески хмурясь, глухо рычал от удовольствия. Подготовка. Чуть ли не лучшая часть процесса… Но ему нужно было больше! — Фугуки-сама, — прохрипел Кисаме, забыв свою нерешительность, — я сейчас скончаюсь прямо здесь, от одних ваших рук!.. Вы этого, что ли, хотите? Фугуки промолчал, только хлопнул парня по ягодице тяжёлой рукой, от души. После хорошего звонкого шлепка покрасневший отпечаток проступил на бледной коже. Потом он вошёл в его замечательно растраханное тело. Они давно не делали этого, но парень с готовностью расслабился, легко и привычно принимая член командира в себя. Ему это явно нравилось, нравилась даже боль, неизбежная при этом процессе. Он замирал, забывая выдохнуть, потом дышал тяжко и шумно, крупно дрожал всем телом, беспокойно поводил бёдрами, пытаясь насадиться глубже, но боясь слишком резкой боли. То, как сильно парня возбуждает это, то, как сильно ему нравится ощущать член внутри, одновременно и неимоверно возмущало его командира, и заставляло возгореться его страсть. Похотливая дрянь! У Фугуки мысли мешались от совокупности впечатлений. Он не мог отделаться от идеи, что попал в хитрую ловушку, которую сам на себя поставил: можно было пройти мимо этих горящих жёлтых глаз, но он соблазнился, и теперь не он хозяин ситуации, не он воспитывает наглого юнца и пользуется им. Нет. Его самого используют. Это не наказание никакое — вечно голодный до секса парень мечтает оказать насаженным на член, чем крупнее, тем лучше. Злость от того, какое явное удовольствие мальчишка получает от траха, мешалась с дурацкой, непонятно откуда взявшейся, нежностью, и эта нежность в душе была такой сильной, что побеждала. Это было уже далеко не удовлетворение плотского желания. Это было что-то похожее на Океан и от этого страшное и вызывающее почтительный трепет, и ужас, и слёзы, и радость, и готовность легко пожертвовать всем, что имеешь. Фугуки, крепко ухватив парня одной рукой за бедро, другой — за шею, старался держать ритм и не сбиваться на слишком частые толчки, и думал несвязными обрывками мыслей. «Моя послушная девочка, я дам тебе всё, всё, что ты хочешь, только не уходи… В конце концов я отдам тебе даже свою жизнь, если это будет необходимо!.. Моя злобная чудовищная великолепная девочка…» Движение свободное, но эти горячие влажные объятия — сильные. Обладать им было слишком приятно, чтобы можно было делать это долго. Фугуки давно не брал его, а прелюдия сегодня была слишком возбуждающей и длинной. Мальчишка тоже был на грани, Фугуки чувствовал это по характеру его стонов, по дрожи, что пронизывала его всего, и по тому, как с каждым толчком его ниже и ниже клонило к земле. Мужчина обнял его, заставляя выпрямиться, прижался к нему всем телом и крепко взял широкой ладонью за горло, одновременно заставляя чуть повернуть голову. Ему хотелось видеть лицо своего ученика. О, он был великолепен! Фугуки увидел его — раскрасневшегося, ничего не соображающего, с чуть закатившимися глазами, совершенно чёрными из-за расширившихся зрачков. Слюна текла из его приоткрытой пасти. Он закрыл глаза, чтобы не сдать позиции от этого зрелища. Нет. Не раньше, чем кончит этот прекрасный парень под ним. Кисаме почувствовал, как щетина капитана слегка колет и царапает шею, и услышал жаркое дыхание и низкий хриплый шёпот на ухо: — Давай, Кисаме-кун, постарайся для меня… Хочу чтобы ты, моя маленькая сучка, кончил на моём члене…

***

Они долго приходили в себя, стоя привалившись к холодному камню. Фугуки держался за бок и всё никак не мог отдышаться. — Чёрт, Хошигаки, — пробормотал он сокрушённо, — ты убьёшь меня когда-нибудь!.. — Но, Фугуки-сама, это тоже считается тренировкой, нэ? — возразил Кисаме и начал смеяться. Капитан посмотрел на него недоумённо. — Чего ты ржёшь, придурок? — спросил он. Кисаме вдруг вскинул на него взгляд и показался Фугуки как-то особенно привлекательным от того, что щёки у него всё ещё горели, и влажные растрепавшиеся пряди пристали ко лбу. Улыбка делала парня почти милым, даже несмотря на хищный вид его треугольных зубов. А Кисаме в это время со схожими чувствами рассматривал лицо своего командира. Протянув руку, парень коснулся его, осторожно провёл пальцами по рыжей щетине на подбородке, по татуировкам, которые так выгодно перекликались и с его сине-зелёными глазами, и с цветом его волос. И когда он был спокоен, и когда хмурился или злобно скалил свои остро заточенные зубы, всегда его внешность была впечатляюще яркой. Ветер перебирал его медные волосы, смахивая их с плеч, и покачивал длинные серьги в виде тонких острых игл, выточенных из кости. Когда понял, что командир позволяет себя трогать и даже не ударил по руке, Кисаме почувствовал нечто странное. — Фугуки-сама, — сказал он тихо, — мне кажется, я вас… Но в этот момент Фугуки резким жестом схватил его ладонью за лицо, зажимая рот. — Не смей!.. — сказал он, и Кисаме прочитал в его глазах страх. — Что ты знаешь о том, что такое любовь? Что ты знаешь о том, чтобы любить кого-то, ты, глупое животное? Не говори мне этого… Ты не должен говорить это мне. Ясно?! Кисаме испуганно кивнул.

***

На побережье уже сгущались сумерки, солнце опустилось за холмы, только от неба и от волн шёл рассеянный зеленоватый свет. Кисаме готовил над углями свою убитую скумбрию, и следил за тем, чтобы из котелка, где варился рис, не убежала вода. Фугуки смотрел на огонь и молчал. — А вы, Фугуки сама, — спросил Кисаме, сам не зная, что его дёрнуло на это, — сами любили кого-нибудь? — Да, — ответил капитан, спустя какое-то время. — Я любил одну женщину. Она умерла.