Святая ложь

      Фугуки стоял на поверхности воды в заливе, метрах в сорока от берега, и всматривался в глубину. Волны не проглядывались до дна. Он, впрочем, чувствовал, соприкасаясь спиной со своим Мечом, где именно под водой двигается большое скопление чакры. Сложно было поверить в то, что это не морское чудовище, а человек. Фугуки скептически хмыкнул. Человек ли? Кисаме вынырнул со спины, не упуская шанса лишний раз пошатнуть нервы своего командира. Фугуки ощутил взгляд и обернулся. Инстинктивно парень тут же скрылся под водой, но скоро снова показался, дрейфуя у поверхности и покачиваясь на невысоких волнах. Имея возможность очень долго обходиться без воздуха, он не выныривал полностью, только по глаза. Этот вид не мог не вызывать чувства опасности. — Вылезай уже! — бросил Фугуки, — мне сколько тебя ещё ждать? Дзёнин подчинился приказу, поднялся, опираясь ладонями о водную поверхность, и оказалось, что он держит в зубах большую скумбрию. Он выпустил добычу изо рта и взял в руки. — Ты же не будешь её жрать прямо здесь? — спросил Фугуки с сомнением. Ему уже приходилось видеть, как Кисаме ест только что пойманную рыбу, сдирая сырое мясо с костей и заглатывая огромные куски. То ещё зрелище… Взгляда не отвести. — Нет, — ответил парень, заворачивая скумбрию в водоросли. — Это я поймал на ужин. По шее и подбородку у него текла блёклая рыбья кровь, а всё тело, облепленное полупрозрачной тканью майки, сверкало на свету. Фугуки сделал несколько шагов к парню, потому что блеск слепил, а хотелось рассмотреть ближе. Быть на расстоянии удара. Раньше мечник зарекался демонстрировать мальчишке свои чувства (ещё не хватало, чтоб он понял свою власть и начал пытаться своим командиром манипулировать) и осознал свою ошибку быстро, но было уже поздно. Они стояли так близко, как обычно люди не делают, если между ними ничего нет. Внезапный порыв ветра поднял длинные волосы Фугуки, и несколько прядей, качнувшись, скользнули Кисаме по предплечьям. Нужно было реабилитироваться. Фугуки оценивающе оглядел парня сверху вниз и проговорил с неподдельным чувством: — Иногда ты такой мерзкий, что меня от тебя тошнит! Кисаме посмотрел удивлённо. Раньше он боялся смотреть капитану в глаза, но мало по малу двое синоби привыкали друг к другу, и в какой-то момент неловкость прошла, и Кисаме больше не опускал взгляда. Он нашёл в себе силы выдерживать это, нашёл в себе даже наглость бросать таким образом вызов. Но ещё ему просто нравилось смотреть в глаза Фугуки, поскольку тот был ярким и довольно привлекательным мужчиной, а глаза его были цвета морской воды в лагуне. Кисаме часто и сам ненавязчиво и незаметно делал несколько шагов навстречу, чтобы оказаться в личном пространстве, и рассматривать вблизи. Это был очень волнующий опыт. Парень как бы приручал своего учителя, усыплял его бдительность и, гипнотизируя взглядом, медленно провоцировал на действие. Кисаме постоянно был на взводе, знал, что проверки на бдительность можно ожидать в любую секунду, и всегда был готов выхватить кунай и отбить летящие иглы. Но ещё он всегда был готов оказаться прижатым к земле и почувствовать на себе вес чужого тела, и боль в заламываемых руках. Кисаме внушал Фугуки мысль, подбираясь вплотную и глядя в глаза. Мысль о том, что на ветру в мокрой одежде становится холодно, и что ему нравится обширное тело капитана и его сильные руки. День был жарким, но солнце уже клонилось к сопкам на западе от берега, а на эту часть маленького залива пала тень от скал. Фугуки стоял, скрестив руки на груди, и молча следил за учеником, который следил за ним. Тёплый влажный ветер продолжал колыхать тяжёлые длинные волосы мечника, и в розоватом свете заката они вспыхивали кровавыми искрами. Золото и медь. Так и хотелось погрузить руки в эти густые пряди, одновременно шелковистые и жёсткие. Кисаме хорошо знал, какие они на ощупь, и его жутко волновал этот характерный, но почти невесомый запах шампуня с календулой. Он протянул руку робко и осторожно, как к агрессивному зверю, но мужчина быстрым уверенным жестом ударил его по ладони. — Хошигаки, — сказал мечник, — у тебя в руках дохлая скумбрия, которую ты только что выпотрошил, я подозреваю, зубами. Ты бы ещё меня поцеловать попытался! — Она не дохлая, а убитая! Я её убил собственноручно, — с вызовом и с довольно скандальной интонацией выпалил Кисаме в ответ, впрочем, холодно улыбнувшись при этом. — Хотите сказать, откажетесь? И от меня откажетесь, Фугуки-сама? Фугуки устало вздохнул и поглядел на горизонт мимо мальчишки. Он уже знал, что не откажется от него, и перевёл тяжёлый взгляд, снова с неприятным чувством борьбы заглядывая в эти загадочные золотистые глаза. У людей радужка глаза не отливает металлическим блеском. Только у земноводных и рыб, и ещё, наверное, у Хвостатых Зверей. — Ты что хочешь сказать, Кисаме-кун? — спросил Фугуки и усмехнулся. — Что сегодня мы практиковаться будем не только в кендо? Кисаме снова улыбнулся, но уже так, как улыбался, пытаясь скрыть растерянность. С него легко можно было сбить гонор. Он по-прежнему оставался в некоторых вопросах по-детски застенчивым, хотя и был уже далеко не невинным ребёнком. Эта его стыдливость и то, как стремительно он заливался краской, когда пытался заговорить об откровенном, или, когда Фугуки ловил и зажимал его где-нибудь в углу, шли в разрез с его чувственностью во время секса и с его постоянным желанием заниматься сексом. Он прошептал едва слышно: — А можно? Мальчишка порой раздражал мечника просто неимоверно, но в то же время и пробуждал бешеную страсть. Он был как само воплощение порока. Зависимость, от которой сложно избавиться, да и не хочется избавляться. Он, этот странный парень, был как-то низменно прекрасен, так, что при пристальном наблюдении за его большим красивым телом удовольствие от этого зрелища начинало граничить с отвращением. Хошигаки — высокий, идеально сформированный, по его спине и рукам можно изучать анатомию, но его бледная холодная кожа блестит, когда он выныривает из воды, и кажется, что его не должно касаться солнце, что его по ошибке выбросило на берег. Жаберные щели влажно шевелятся и приоткрываются, когда он часто дышит, запыхавшись. И чёрт побери эти его жёлтые глаза! Животное. Другого более точного определения и не подобрать. Поэтому он такой выносливый и сильный, поэтому так бешено сражается и пускает зубы в ход. Одним словом — биджу, бесхвостый зверь, просто гигантское стихийное скопление чакры. Поэтому он такой похотливый и ненасытный. Внезапно, глядя на парня, Фугуки почувствовал приближение странной мысли, ещё не сформированной. Это был голос неусыпной интуиции, который тихо шепчет уйти с тропы, хотя впереди нет признаков присутствия врага, или залечь за секунду до того, как кунай рассечёт воздух по направлению к твоему виску. Эта мысль касалась приручения диких животных. Опасное занятие. Какими умными они ни были, своей вольной природой они не управляют, и однажды могут в лучшем случае сорваться с привязи, а в худшем — вцепиться хозяину в горло. Сколько ни корми волка… Но он не был бы таким красивым, не будь он диким. Не будь он диким, обладание им не тешило бы так самолюбие. С Хошигаки не хотелось расставаться. На его лице и плечах перламутрово блестела прилипшая чешуя, похожая на маленькие пайетки, а на шее чернел размазанный потёк крови. — Умойся, — бросил ему Фугуки, — от тебя рыбой несёт! Как всегда с потрясающей грацией, парень послушно нырнул и поплыл к берегу. Сквозь зеленоватую толщу морской воды было видно, как быстро он двигается и как красиво загребает. Мужчина тяжело вздохнул и последовал за ним, покачиваясь на невысоких волнах залива и всходя на них и спускаясь, как с холма на холм. Скоро пришла новая жутковатая мысль, которую Фугуки, впрочем, принял устало и обречённо. О том, что он по неосторожности связался с нечеловеческим созданием, а во всех легендах и страшных сказках такие истории заканчиваются плохо. Морская дева возвращается домой, а человек, любивший её, умирает, потому что они были слишком разными, или ей была нужна его горячая человеческая кровь. Они такие, все эти хладнокровные русалки. Над водой они красивы как сон, но стоит им попасть в родную стихию, и они превращаются в безобразных монстров. Подойди к берегу, и это чудо утащит тебя на дно и сожрёт там твоё сердце. Он с тоской посмотрел в небо, на высокие перистые облака, предвещающие сильный ветер, и на кажущихся карминно-розовыми чаек, которые, стремительно проносясь над берегом, летели домой в свои гнёзда. Завтра море будет неспокойным, но нынешняя ночь обещала быть тихой и ясной. Впереди ещё много часов отдыха, прежде чем придётся покинуть это пустынное побережье и вернуться к своим обязанностям. Конечно, в любую секунду начальство может выдернуть его назад, но если ничего кошмарного не случится, то пока можно забыть о предстоящих заказах, о постоянных и неблизких марш-бросках, и даже о грядущей войне… Фугуки, как и все, с кем он когда-либо служил, как и вся его родня и подчинённые, был синоби. Он никогда не знал другого образа жизни, нежели жизнь синоби. Он шёл по следу, охотился, убивал, он работал в составе диверсионных и ударных отрядов, и он был важным членом братства Семи. Как каждый из тех, что владел Самехадой до него, он был ниндзя-сенсором в разведывательных операциях, и щитом и поддержкой для своих товарищей в ближнем бою… Он остановился, не дойдя нескольких шагов до прибрежных камней. Ему вдруг страшно захотелось остаться здесь навсегда. А ещё лучше — уйти. Уйти куда-нибудь в леса или горы, или поселиться на берегу, но главное — далёком, другом берегу, подальше от Кири. Фугуки прикрыл глаза, как если бы испытал сильную головную боль. Впервые ему хватило смелости, чтобы признаться, что он ненавидит свою жизнь. Конечно он знал это давно. Он даже озвучил это, когда, сам будучи молодым парнем, усмирил Самехаду, запечатал её, и сидел, почти в беспамятстве, бледный от потери сил и злой от шума, который его окружал. В один момент ему показалось, что он потерял сознание и увидел нескольких синоби, чакра которых когда-то взаимодействовала с Великим Мечом. Их личности и их жизни прошли перед его внутренним взором, как череда впечатлений и туманных образов. Им было тяжело нести этот Меч через бесчисленные битвы, они ещё помнили те времена, когда страна Вод была землёй земледельцев, а не воинов. И они были так сильны, но так одиноки, и так несчастны, что молодому мечнику стало страшно. А Самехада, вычерпавшая из него все силы, но теперь присмиревшая и укутанная в бинты, вдруг отозвалась тихим злорадством. Когда ему сказали, что Дайтоо теперь его по праву, и спросили о мыслях по этому поводу, Фугуки, сжимая в ладонях рукоять Меча, вполне искренне сказал: — Я его ненавижу. Что ж, многие синоби упиваются одной только мыслью о вечной войне, другие же ждут того дня, когда войны, наконец, закончатся. С другой стороны, если уж ты родился синоби, то стыдно бежать от своего долга. Должен, должен, должен… Он был уверен, что должен получить Меч, но когда получил его, то понял, что убивался, не жалея себя, чтобы повесить себе неподъёмное ярмо на шею. Такую ситуацию и называют «за что боролся, на то и напоролся». Юношей он не задумывался о том, зачем ему вообще это нужно, лишь следовал традиции, потому что так делали все, а теперь же просто не имел права всё бросить, потому что от него многое зависело. Война стала его профессией, но он тяготился ею как нелюбимой женой. Одни члены братства Семи страстно желали войны, поскольку она дала бы им то, ради чего они жили, могла бы позволить им делать то, что они хорошо умели делать. Они смогли бы погрузиться в лихорадку сражения на пределе своих возможностей, они смогли бы убивать и наслаждаться боем, когда в крови кипит адреналин, когда сам не знаешь жив ли ещё… О, его мёртвая любимая обожала бой. Рвалась в него, как не рвётся с поводков целая свора борзых и гончих, чтобы пуститься по следу добычи. Она совершенно не выносила никакого застоя. Она стояла на берегу, очень похожем на этот, взбиралась на скалы и кричала, что ей душно, что она хочет, чтобы, наконец, разразилась буря! Она хотела грозы, хотела, чтобы тайфун обрушился на весь остров, чтобы благодатный обновляющий ливень смыл пыль и грязь со всех и всего в селении Тумана и унёс прошлое в Океан. Тягостное ожидание было невыносимо не ей одной. Он хотел грозы, так же, как хотела её она. Она хотела, чтобы началась такая война, какой ещё не знали великие нации ниндзя, такая Война, которая, отгремев и угаснув, завершила навсегда любые вооружённые конфликты между синоби. Амеюри могла из прихоти послать в небо молниевый заряд, чтобы дождь обрушился на раскалённые камни… Но она не дождалась своей великой грозы. Просто взяла и растаяла, как прозрачный туман. Так. Или решить всё разом, или бросить всё к чертовой матери и не возвращаться. Тяжесть обязанностей тянула к земле. Фугуки понял, с каким чувством уходили те, кого называют нукенинами, те дезертиры, укравшие у селения Мечи, и многие, многие ниндзя помимо них. Осознав, что размышляет так же, как эти презренные трусы, он жутко разозлился на себя. Нет. Отступление значило бы не только попрание собственных принципов, но и стало бы демонстрацией слабости, не столько личной, сколько слабости Киригакуре. Кровавый Туман — селение, из которого из-за бесхребетности управленцев и безумия мидзукаге синоби бегут, словно крысы с корабля! Это звучало оскорбительно особенно оттого, что правдиво. Фугуки мог бы даже сложить полномочия и уйти с почестями в отставку, передав меч хоть тому же Хошигаки, но этот дурной мальчишка просто не мог того, что мог сейчас Фугуки. Нужно долгие годы провести в среде власть имущих, чтобы понимать психологию каждого, чтобы знать все подводные течения и быть в курсе всех подковёрных интриг. К тому же, помимо должности у него была ещё и ответственность за всех тех синоби, которые доверяли ему, как командиру. Был, в конце концов, ученик. Фугуки даже удивился той минутной слабости, которую себе позволил. С возрастом он становился всё более сентиментальным. А может он и был таким всегда, но раньше из тщеславия боялся это признавать даже наедине с собой. Показать свои чувства он боялся и сейчас, но уже из практических соображений, а не из-за неуверенности. В какой-то момент, а именно в тот момент, когда он понял, что навеки останется одинок, ему стало безразлично мнение других людей о нём. Притворство, лицемерие и вынужденная изворотливость претили ему, особенно если противопоставить все эти человеческие уловки неизбежности общей для всех судьбы. И всё-таки сейчас он пребывал в какой-то душевной растерянности, которую, отчасти, ему внушал мальчишка, и очень не хотелось, чтобы Кисаме вдруг узнал об этом. Взгляд отдыхал на прекрасном теле Хошигаки. Парень закопал скумбрию в сырой песок, и теперь носил камни для костровища от берега к скале, у которой оставил сумку с вещами и своё оружие. Возле катаны лежали брошенные полосатые нарукавники, прижатые галькой, чтобы не унёс ветер. Фугуки, испытывая странное чувство украденного времени, положил Меч на песок, стянул с одного плеча кимоно, как делал во время боя, чтобы длинный рукав не мешал складывать печати, и снял свои перчатки. Несколько дней покоя. Хотя бы несколько часов… Несколько минут. Начать тренировку и индивидуально поднатаскать парня во владении мечом можно чуть позже, никуда оно не денется… — Хошигаки, — позвал он и жестом велел подойти, когда Кисаме отозвался. Фугуки нравилось, как парень мгновенно весь напрягался, стоит только взять его за плечи и прижать к стенке или заставить сделать несколько шагов в сторону. Словом, стоило начать им манипулировать, как он сразу сдавался без боя. Вот и сейчас мужчина властно взял его и заставил прижаться спиной к почти отвесной поверхности большой скалы. Кисаме не сопротивлялся, молчал, делал несчастный вид, жутко стесняясь, но на щеках уже выступил румянец. Парень стыдливо краснел, едва только Фугуки касался его. — Что, снова будешь строить из себя недотрогу? — спросил мечник. Кисаме нахмурился и опустил взгляд к земле. Фугуки добродушно улыбнулся. Такая лёгкая искренняя улыбка редко появлялась на его лице, вечно омрачённом заботами. Сейчас даже выражение глаз у него переменилось, стало таким, каким бывало очень давно, когда он и Ринго Амеюри редкими вечерами ничего не делали, а просто кидали плоские камни по воде и смеялись как ненормальные, когда удавалось сделать рекордное число «блинчиков» или заставить гальку отскочить от камня на противоположном берегу пруда и вернуться назад. Тесная чёрная майка, влажная от воды, обрисовывала каждую мышцу на торсе мальчишки, а тонкие лямки, казалось, только сильнее подчёркивали нахальную наготу ключиц. Фугуки выдернул майку из-под пояса его штанов и медленно поднял мокрую ткань вверх. Пресс подрагивал от напряжения, Кисаме явно волновался. Мужчина, улыбнувшись, провёл по его идеальному животу кончиками пальцев, едва прикасаясь к шелковистой коже, покрывшейся мурашками. Тело парня производило странное завораживающее впечатление: сам он был такой отзывчивый на ласку и такой податливый, но кожа — прохладная, бледная и гладкая — была как поверхность отполированного камня. Фугуки невольно вздохнул, любуясь его красотой и сравнивая его с собой. У них была разительная разница как в росте, так и в комплекции. У Фугуки верхний плечевой пояс был сильно раскачан и грудные мышцы рельефно выделялись, но висцеральный жир в верхней части живота исказил фигуру, а подкожный погрёб под собой очертания мышц, когда как у Кисаме талия была такой узкой, что, казалось, её можно обхватить ладонями. Пока дзёнин, выполняя приказ, держал свою майку задранной, бесстыдно оголяясь, и беспокойно хмурился, его капитан блуждал ладонями по его бокам, опускался ниже, поглаживая крепкие ягодицы, и снова возвращался вверх. Когда Фугуки прикоснулся к его прохладной груди, парень тихо зашипел и совершенно похабным жестом прикусил нижнюю губу, чуть показывая свои превосходные треугольной формы зубы. У Фугуки в душе воспылало непреодолимое и мгновенное желание поцеловать его, глубоко, долго, осязая эти бритвенно-острые клыки, просто изнасиловать языком его рот, чтобы мальчишка начал поскуливать от неутолённого возбуждения, и целовать до тех пор, пока кто-то из них не поранится о чужие зубы, до вкуса крови на губах. Но мечник сдержал в себе этот порыв. Нужно быть расчётливее и держать процесс под контролем. Он решил сегодня попытать Кисаме ласками подольше, пусть помучается… А-то всегда ведь получает то, что хочет очень быстро, маленькая шлюшка! Фугуки снова огладил грудь парня и опустил взгляд на его выразительные приподнявшиеся от холода соски. И приятной формой, и повышенной чувствительностью они походили на девичьи, и один их вид пробуждал в сердце огонь. — Слушай, Кисаме-кун, — задумчиво спросил мечник, — помнишь, как я впервые позвал тебя к себе и сказал, что, если ты будешь хорошо себя вести, то в следующий раз я возьму тебя так, будто ты — моя невеста. — Да, — хрипло отозвался Кисаме. — И ты не справился тогда. Стонал, как девочка, хотя я приказал вести себя тихо. У них часто всё начиналось с того, что Фугуки целовал парня в грудь, лаская его нежные соски умышленно долго и вдумчиво. Кисаме при этом обеими руками покорно держал одежду задранной и тихо вздыхал. Когда дело доходило до покусываний и сильной боли, парень уже готов был раздвинуть ноги перед своим командиром. Но в этот раз Фугуки, которому, несмотря на внушительный рост Кисаме, приходилось сильно склоняться, вдруг выпрямился и приник к шее парня долгим страстным поцелуем. И он продолжил целовать его в линию челюсти и в шею за ухом, осторожно касаясь губами и языком, но не прикусывая, и даже не повреждая кожу засосами. Кисаме вздрагивал от каждого поцелуя, ожидая боли. Он знал, что остро заточенные зубы Фугуки так же опасны как его собственные. Но прикосновения были всё такими же нежными. Парень выгнулся навстречу мужчине, плотнее прижимаясь, и выдохнул стон. — Фугуки-сама!.. Кисаме вдруг обнял его, ткнулся ему в шею и зарылся лицом в рассыпавшиеся волосы. Фугуки тоже прижал парня к себе, ощущая ладонями его лопатки и то, как сырая ткань пропитывает влагой его собственную одежду. Так они стояли замерев, некоторое время, оба не вполне понимая, что происходит. Фугуки фривольно обнимал его за плечи, демонстрируя власть и свои намерения. Кисаме обнимал его, вцепляясь в него мёртвой хваткой, когда захлёбывался собственными хриплыми криками и мольбами под его тяжёлым телом. Они никогда раньше не обнимались так. — Почему ты не зовёшь меня сенсеем? — прошептал мужчина, крепче стискивая парня. — Я ведь учу тебя. — А можно? — невнятно отозвался Кисаме. — Да, можно! Ну, скажи это!