Время тебя спасать

      Мирону тяжело и дико, он ходит хмурый и раздражённый даже чужими шагами.       Ване хочется помочь, только в этот раз тащить на себе ещё и кого-то оказывается невыносимым, хоть этот кто-то нуждается в помощи больше. Хоть этот кто-то об этой помощи кричит каждым своим «отлично». Хоть этот кто-то и твой личный диагноз.       Да, Мирон не маниакально-депрессивный психоз, не обсессивно-компульсивное расстройство, не хроническая депрессия, не циклотимия. Тем хуже, его ни вылечить, ни скорректировать не получится, сколько ни старайся. Но в кои-то веки он отступает на второй план и вообще никакой роли не играет. У Вани ни физических, ни моральных возможностей на всё сразу не хватает.       Мирон смотрит на это из собственной горечи и, даже не сравнивая масштабы последствий, думает, что может быть ещё хуже. А значит, у него есть повод держаться. Или даже веская причина.       Сдаваться по очереди – держаться по очереди. Подхватывать и заканчивать за другого. На сцене это Ванина роль, а вот жизнь их ротирует постоянно, не давая Мирону погрязнуть в своём болоте.       Ваня не держится совершенно, и это проявляется лишь в одном: он замолкает. Нет сил на бесконечную болтовню и агрессивный флирт с каждым столбом, которые так же нормальны для него, как нахуй посылать всех неуместных и назойливых. Но поначалу хватает мозгов хотя бы на рутину.       Никого особо не смущает падение его продуктивности – все люди творческие, всё понимают. Не скажет же он вслух, что буквы в слова складываются лишь номинально и бессмысленно, теряя своё значение следом за пробелом после. Спишет на лень или усталость, а потом и просто заебётся оправдываться.       Фёдоров сколько угодно может повторять, что его демоны сильнее (даже таким профи слова клише иногда кажутся наиболее ёмкими), но Ваню он им отдать не может. В этом, правда, его ошибка и кроется: Ваня – монстр самостоятельный до того, что и демоны у него свои давно. Без гротеска и фальши это означает лишь, что у Евстигнеева есть право на собственные упаднические мысли.       – Не хочешь поговорить? – изо дня в день повторяет Мирон.       – Да вроде не о чем, – Ваня пожимает плечами равнодушно и не смотрит в глаза.       Всё условно и размыто, конечно, наши поступки и жизни никто не конспектирует, но к моменту, когда Мирон решает вступать в бой, Ваня начинает улыбаться и перестаёт радоваться. Горький табачный дым в лёгких становится тяжелее и заменяет по одному приёмы пищи, лишние приветствия и бесполезную трескотню – его любимый способ подпитки. И тут-то Мирон понимает, что это нихуя не романтично и не поэтизировано: человек чахнет, ну и дальше, как цапля. Это про себя он может думать сквозь выпускаемые беловато-прозрачные колечки и пелену в глазах, как убивает себя постепенно, с каждым разом отрывая больший кусок личности и плоти, а теперь всё видит воочию, и даже успешные метафоры, метко стреляющие в мыслях, забавлять перестают. Гадко и беспросветно, упиваться тут совершенно нечем. Перед ним не потухший взгляд, не осунувшаяся фигура, не глубокая тишина или зияющая дыра в груди – лишь серая кожа и неопрятный общий вид, дополняемый безликим молчанием.       – Ты как? – банально от волнения Мирону не подобрать чего-то более осознанного или содержательного.       – Угу, – кивает потихоньку приходящий в себя Ваня и прикрывает веки.       Похуй, что видит Мирон, потому что Ваня, если и чувствует что-то, то вечный стыд. Стыд за случайно оголённые шрамы и ожоги, нанесённые себе в порыве гнева только что начатой сигаретой. Это совсем не для того, чтобы услышать от близкого человека, что своё тело нужно любить и уважать. Головокружение и ловля стен от недостатка пищи и переизбытка кофеина из всего, что его содержит, вовсе не то же самое, что не есть, чтобы почувствовать себя легче. Выливать в раковину, а то и с балкона, даже кофе, потому что туда насыпали сахар и подлили сливок, не приравнивается к попыткам обратить на себя внимания. Просто даже мысль о том, чтобы что-то в себя влить, вызывает тошноту. Внезапные обмороки по всё по тем же причинам для него не забота и испуганные взгляды и переживания, а шишки после неудачного приземления, которые потом даже шевелиться мешают, и постоянное напоминание, что за тебя переживают. Ваня себя не вывозит и не выносит, кажется лишним себе, семье и даже тому прохожему, которого утром чуть не задел рюкзаком.       В очередной такой жизнеутверждающий поток бреда и мрака вклинивается непрошенная мысль, что и держаться-то, наверное, не так обязательно. И выбор стоицизма вовсе не его, так просто надо. Но не ему. Этот день Ваня тратит на выбор между лезвием и таблетками, хватаясь за запястья, представляя первое, а потом вспоминает, что слабак и ничтожество.       Мирон запирает дверь студии, где они остаются вдвоём, и сам хочет протяжно завыть. Он знает, что Ваня сам не откроется, сколько ключей, шифров, паролей не подбирай. Тут даже не взламывать нужно.       – Я не скажу, что все через это проходят, потому что самого бесит.       Ваня на него даже взгляда не поднимает, может, даже не слышит, но начинает прислушиваться.       – К совести взывать не буду, нахуй надо, – это выходит фальшивее и жалобнее. – Просто всё не так, и ты не прав.       Подойдя ближе, Мирон сползает по стене, чтобы оказаться рядом, и кладёт массивную ладонь на Ванино согнутое колено, не придвигаясь ближе.       – Где ты учился провокациям? – наконец-то подаёт голос Евстигнеев.       Наверное, в мире, где люди говорят то, что думают, прозвучало бы «Спасибо». Осознание, что тебя понимают, хотя ты этого даже не просишь, сдвигает поперечную заслонку из лёгких.       Ваня имеет право не тащить всё на себе и иногда сдаваться. Мирон имеет право на плохое настроение, не прослыв при этом психом.