Я есть Любовь!

Я чувствую, как с каждым днем мой разум затуманивается, как будто жизнь медленно вытекает из меня. Будто из меня вытягивают свет. Будто меня покидает что-то… Я совсем один. Я заперт в своей комнате, словно узник. Меня приговорили к смерти и заключили в эту тюрьму. Я не плохой человек. Я не желаю никому зла. Я никому не желал смерти. Но я виновен. Я виновен в том, что не смог сберечь то, что мне было даровано. Любовь… У моей двери всегда дежурят мои охранники. Два санитара. Я не могу вспомнить их имен и лиц. Иногда я не могу вспомнить лиц даже близких людей. Я помню Френкеля. Он был моим другом. Он всегда внимательно слушал меня и писал мои слова в блокнот. Я помню доктора, но не его лицо. Я попросил одного санитара принести мне карандаш. Я боюсь забыть все, поэтому я снова веду дневник. Я не люблю перья. От них у меня болят руки. Я люблю писать карандашом. От карандаша мои руки не болят, поэтому я пишу карандашом. Жена иногда заходит ко мне, но не говорит со мной. Она только вздыхает и качает головой. Ее знахарки мне не помогают. Их травы, которыми меня поит жена, не лечат меня. Они только еще больше дурманят мой остывающий разум. Я больше ни о чем не спорю с женой и даже ем мясо. Я не хочу ей зла. Я люблю ее. И она меня любит. Просто она не понимает меня. И я ее не понимаю. Она не может смириться с тем, что я стал таким, поэтому снова собирается поместить меня в клинику. Я не хочу туда. Я знаю, что там меня ждет смерть. Нет, смерть не физическая. Я просто перестану существовать. Я не смогу думать. Меня покинут мои воспоминания. Я больше не смогу никого любить. Я никогда не смогу сказать ЕМУ все, что не сказал. Мне нужно сказать ЕМУ все! Все, что не успел. Все, что не смог. Все, что такой болью бьется в моей душе. Я вырываю из дневника страницу и пишу ЕМУ письмо. Я пишу, что помню счастье. Помню те восторг и радость, которые переполняли меня, когда мы были вместе. Помню ЕГО улыбку и хитрый прищур глаз. Помню слова, которые ОН говорил мне. А я… Я молчал и лишь изредка шептал, что люблю, тихо, почти беззвучно шевеля губами. Но ОН слышал и в ответ дарил мне всего себя. За одно только слово… Как я хочу все вернуть. Повернуть время вспять. Не уходить. Не хлопать дверью. Не кричать о ненависти. Не проклинать. Это был всего лишь страх. Страх быть брошенным. Страх, что любовь уйдет и от нее останутся всего лишь воспоминания. Я так хочу снова быть с ним. Хотя бы во снах. В ЕГО снах. Я хочу садиться на кровать и петь ЕМУ колыбельную: «Ты спи спокойно. Спи спокойно. Я буду рядом. Буду рядом. Мы были рады. Были рады. Я буду помнить. Буду помнить. Я буду помнить. Буду помнить. Как были рады. Были рады. Как были вместе. Были вместе. Ты спи спокойно. Спи спокойно. Мы были рады. Были рады. Мы были вместе. Были вместе. Я буду помнить. Буду помнить. Я буду рядом. Вечно рядом…» *** Дела и заботы все же догнали нас и на отдыхе. ОН уже успел провести несколько деловых встреч, сделать пару нужных звонков и отбить телеграмму Стравинскому с темой новой миниатюры. Тихий вечер. За окном шумит океан. ОН сидит за столом и читает какие-то бумаги. Я лежу на кровати и пытаюсь записать движения балета, который пришел мне в голову накануне, когда мы рассматривали рисунки на старинных амфорах. На них люди и боги. Они замерли в странных позах. Они что-то говорят друг другу, но от того, что они не могут двигаться, мы не слышим их историй. – Чем ты занят, Ваца? – ОН снимает монокль и устало трет пальцами уголки глаз. Я начинаю, вспоминать историю про фавна, которую когда-то рассказывала мне мама. Моя фантазия немного исказила сюжет. Фавн встречает прекрасную нимфу. Он влюбляется в нее. Она нарочно заманивает его своими прелестями. Но это всего лишь шутка. Она не любит фавна. Она убегает и оставляет ему вместо себя лишь платок. Бедный фавн расстроен. Он понимает, что его обманули. – Забавно, – улыбается ОН. – А эти зарисовки что значат? Я пытаюсь объяснить ЕМУ, но моя косноязычность подводит меня. ОН не понимает, о чем я хочу сказать, и я вскакиваю с постели. Я скидываю рубашку и остаюсь в простых тонких кальсонах. Я хочу показать ЕМУ те движения, что засели у меня в голове. – Сними с себя все. Ваца! Фавн должен быть нагим! – говорит ОН и снова отсаживается в кресло, чтобы лучше меня видеть. Сначала я замираю, лежа на прохладном полу. Я молодой Фавн. Меня разбудила полуденная жара, и я решил умыться и отведать сочного винограда. Я подставляю свою грудь под струи воды. Я впиваюсь крепкими зубами в сочные ягоды. Я сладко потягиваюсь, прогоняя из себя последние следы дремы. – Замри, Ваца! – восторженно шепчет ОН. – Это прекрасно! Это изумительно! Это должна видеть публика! Ты должен поставить этот балет! Я немного в сомнениях. То, что я задумал, вовсе не похоже на классический балет. Застывшие позы с повернутой в профиль головой и развернутым прямо телом. Шаги с пятки на носок. Руки с крепко сомкнутыми пальцами. Я боюсь, что меня освистают. – Не бойся, Ваца! Балет нужно развивать. После Петипа новатором был Фокин. Теперь пришло твое время, Ваца! Ты будешь не только великим танцором, но и станешь великим хореографом. Возможно, тебя примут не сразу, но ты оставишь неизгладимый след в истории балета! – страстно говорит ОН. Мне нравилось путешествовать, но я так загорелся постановкой, что не мог думать ни о чем другом. Мой фавн рождался легко, словно это был не выдуманный персонаж. Словно это был я сам. Молодой, красивый, страстный. Мое тело маялось от желания любви и танца одновременно. – Ваца, ты неутомим, – смеется ОН, когда после нескольких часов работы над балетом я набрасываюсь на НЕГО от жажды ласки. Я хотел ЕГО, хотел жадно пить ЕГО любовь. Большими глотками. Я мечтал, чтобы моя любовь никогда не проходила. Я желал наслаждаться ей вечно. Мы любили друг друга под громкие песни цикад. Под шум океана за окном. Я уже не сдерживал стоны и наполнял ими тишину ночи. Париж встретил нас холодным ветром и моросящим дождем. Из жаркого лета мы вернулись в слякотную парижскую зиму. Мы тут же встретились с Бенуа, и Саша сделал несколько набросков с моих слов. Это был мой фавн. На нем не было одежды. Только большие пятна по всему телу. Такой окрас встречается у животных. На его голове были небольшие козлиные рожки и золотые косы, сплетенные в замысловатый узор. Я видел такие прически на греческих статуях. – Я хотел показать вам еще эскизы к «Синему Богу» и «Петрушке», – говорит Саша. Я пока не слышал о новом балете, и ОН говорит, что отведет меня к Стравинскому. Мне точно понравится его музыка. Но до этого нам нужно заехать к Фокину. У него есть несколько идей, которыми он хотел поделиться с НИМ. – Ты хочешь поручить ему постановку? – я слышу громкий голос Миши из-за двери кабинета. – Да ты с ума сошел! Не спорю, Вацлав великий танцовщик и потрясающий актер, но его фантазии на греческие темы просто ужасны! – Не кричи Миша, – возражает Фокину ОН. – Он должен попробовать. Я хочу, чтобы он это сделал. Ты просто ревнуешь. Ты боишься, что его постановки будут ярче твоих. – Но ведь ты покажешь вначале мою «Дафнис и Хлою»? И только после этого балет твоего… любовника, – я слышу в голосе Миши злость. – В данном контексте Ваца – нанятый мной работник. И я поручил ему работу над этой постановкой. А то, что он, как ты выразился, мой любовник, тебя касается меньше всего! И я больше не желаю возвращаться к этой теме, – ЕГО голос холоден. От него по моей спине бегут мурашки. Видимо, Мишу он тоже испугал. Дверь кабинета распахнулась, и оттуда выскочил Фокин с красными щеками. Он бросил мне в лицо обидные слова и скрылся в длинном коридоре Шатле.