Проклятое дитя. Кровь прошлого

— Буря, хватит! Успокойся! Это и наш ребенок. Пусть он не такой, как остальные, но убить его я не смогу! Сама сможешь?! Беззащитного грудного младенца, твоего ребенка?! — Но Орион… она… я… — Хватит. Проклятие наложим и выкинем в Лютном. Выживет — молодец. А нет, ну так судьба. Женщина ненадолго задумалась и опустила родовой кинжал. — Будь по-твоему. Но мне кажется, что бросить ее в Лютном… нельзя. Милосерднее убить сейчас. Мужчина смерил презрительным взглядом жену и поморщился. Иногда фанатичность его собственной семейки его просто поражала. — Я сам решу. И да, чтобы ты не вздрагивала каждый раз, когда пройдешь по улицам Лютого, прикажу убить. Успокоилась? — Хорошо. Не желаю видеть это проклятое отродье в будущем. Скорми хоть тем же оборотням. Мне все равно. — ответила женщина устало. — Обряды изгнания все провели? Все родичи присутствовали? — Да. Все, как надо. — эхом отозвался мужчина, стараясь не смотреть на ребенка в руках жены. — Прекрасно. Значит, я начинаю ходатайствовать о пересмотре дела нашего старшего сына. — Решила простить? — Зачем? Думаю, продолжить род он будет в состоянии. Большего мне и не надо. — Я займусь. — Займись.

***

В полночь, в самую холодную и длинную ночь в году, на пороге одного из полузаброшенного храма на полуострове &^%&%, перенеслось некое существо, лишь отдаленно напоминающее человека. В руках у существа была прохудившаяся корзинка, воняющая тухлой рыбой со свертком внутри. — Предатели… предатели крови… неугодная госпожа… Динки… Динки плачет, неугодная госпожа. Но Динки запретили… Динки, что могла делала… прятала, кормила, учила… прощайте… госпожа Арктурия, семья распалась… Динки, как могла, берегла… сейчас Динки ничего не может… Динки слабая… скоро… когда… проклятое дитя… — разносил воздух тихий шепот, который прервал гром. Начиналась гроза. Существо вытерло заплаканные глаза, вывело в воздухе загоревшуюся руну и, пожелав удачи и быть сильной, исчезло. Окутанный волшебством, ребенок сладко спал, еще не подозревая о всех тех проблемах и горестях, которые его ждали впереди.

***

Буквально через месяц после исчезновения ребенка, все многочисленное семейство Блэк, состоящее из взрослых и сильных магов, мудрых стариков и мастеров в различных направлениях магии перестало существовать. Постепенно. Одним за другим. Так магия рода и сама мать Магия покарала преступников, поднявшую руку на ее дитя. В магическом же мире исчезновение одной из самой сильной, влиятельной, многочисленной и темной семьи прошло тихо и незаметно. Магическое сообщество было взбудоражено другими действиями. Магический мир лихорадило. Происходили аресты, казни и помилования высших аристократов. Влиятельнейших семей в магической Англии. На фоне всего этого факт исчезновения еще одной семьи прошел буднично. Те, кому надо знали, что долгое время исчезнувшая семья занималась экспериментами находясь на грани дозволенного. Так же знали, что грань они приступили, за что и поплатились. Обычное дело, в духе этого семейства. Наоборот, после исчезновения семьи, многие вздохнули свободнее и помянули лихом проклятую семейку. И лишь Сириус за решеткой искренно переживал гибель родных ему людей. Временами. В период затишья. Когда не боролся за собственный рассудок с темнейшими тварями в мире, питающимися душами и эмоциями.

***

Несколько лет спустя. — Арктурия! Ты как себя ведешь с прихожанкой?! В карцер, живо! — гневно выкрикнул старик настоятель и, отдав монахам приказ, пошел кланяться к дородной женщине слегка напоминающую моржа с поросячьими глазками. Женщина была возмущена хамством ребенка и его нерасторопностью. Сидеть в карцере никто не любил. И дело не в холоде, голоде и сырости. В карцере было опасно. И опасность составляли не насекомые, не мыши, а крысы, спокойно нападающие на человеческого ребенка, как только тот потеряет бдительность. Вздохнула глубоко и тут же поморщилась, обнимая колени и прижимая их груди. Эта слониха и перешибить могла, корова тупая! Подумаешь, от меня пахнет не так. Себя бы обнюхала, свинья! Где бы я воду нашла, чтобы умыться?! Да и одежда моя… эх. — Блииин! Арти, когда же ты научишься держать язык за зубами?! Ну воняет от этой коровы чесноком, навозом, гнилыми зубами и протухшими носками, и что теперь? Подумаешь. Некоторые и хуже воняют. Так что теперь? Зато эта корова могла бутылочку молока дать или монетку на пряничек. Ведь завтра у меня день рождения! Первый, за все четыре года… — сказала и чуть не задохнулась от боли в горле от спертого воздуха. Не плакать! Не кричать! Не просить! Не умолять! Не сдаваться! — пять «не» которые я себе не позволяю. И с каждым годом на одно «не» становится больше. Так легче считать, сколько тебе лет. Отец Ото, который нашел меня в луже, перед порогом храма, обещал научить меня читать и писать, когда вернется. А пока, говорил учить так. Почему мне важно помнить, сколько мне лет? В 7 меня должны отпустить в школу и перевести в другой храм. Для девочек. Потому, что мужской мне не подходит. Отец Ото обещал, что там у меня будет своя собственная келья, одежда, кроватка и тарелка за столом. Рай. Это будет рай. Ведь отец Ото никогда не обманывал меня. Он мне настоящий отец. Спас. Выходил. Полгода лечил от воспаления легких. А его собака Такса была мне настоящей мамой. Выкормила меня своим молоком и ухаживала за мной. Я помню как тепло было обнимать ее и какой сладкой музыкой звучало ее сердечко. Убаюкивающие. Надежно. Вдруг из-за темного угла раздался шорох, а следом и противный писк. Рывок в ту сторону. Удар по едва заметной мишени чуть светящаяся красным темноте и предсмертный визг-вой подыхающей крыски. Вытирая окровавленный кулак об землю, я чутко прислушалась. Где-то глубоко внизу раздался испуганный писк и быстрый топот множества коротеньких и маленьких ножек. Фуф! Успела. Завалить первого крысюка во время призывного визга получается не всегда. А вот то, что остальных крыски убежали — это беда. Скоро они меня окружат и начнут проверять на прочность, изводя страхом и ожиданием. Но часик у меня точно есть. Монахи нашего храма принципиальные. И дают столько дней в карцере, сколько лет провинившемуся. Мне еще три года. А вот завтра исполнится четыре. Повезло? Не думаю. Как бы число дней эти твари не увеличат. Те, кто в карцере проводит дольше шести дней, погибают. Их съедают крысы. Они здесь непуганые, крупные и всеядные. Отец Ото говорил, что в других местах они трусливые и более мелкие. И что их с легкостью ловят собаки и даже кошки! Во что я поверить не могла. Или просто кошки у них крупнее собак? Я мечтаю о котенке и щеночке, которые смогут меня защитить от крыс. Дети — лакомство для этих порождений бездны. Хоть отец и говорил, что это не так, но мне тяжело ему поверить. Бездна находится под землей, верно? Вот. А живут крысы и… как там… а, делятся! Так вот, делятся крыски тоже под землей. У них нет ангелов и аистов, которые приносят им детей с неба. Нет. Они делятся. Эх. Видно мой аист был слишком стар и слеп, раз не смог донести мою корзинку до родителей. Вздохнула. И решила немного поспать. Через час напало еще три крыски. Уже побольше остальных, но еще не солдаты. И это начало тревожить. Крыс становится больше. Из-за холода и прошедшей зимы они злые и голодные, как никогда. Отец Ото ушел в храм в соседнюю страну, чтобы приобрести крысоловов, которых специально растят и учат нападать на крыс. И я очень скучаю по папе. Очень. Крысы нападали часто. Вскоре я сбилась со счетов и потеряла время. Сколько это длилось, не знаю. Закапывала набитые трупами крыс норы и чутко вслушивалась в черноту под землей. Я четко знала, что длиться вечно это не может, и скоро меня выпустят. Глаза болели. Уши слышали шумы наверху. Стуки, крики и запах еды, просрочивший во все щели. Очень хотелось есть и пить. Но все, что мне доступно — это блохастые окровавленные ошметки крыс. Руки уже болели, а костяшки пальцев противно ныли. Но все равно я не закрывала глаза и держалась. Отец должен придти. Он меня отсюда вытащит. Я это знала и в этом не сомневалась. Не познало еще мое сердечко предательство родного человека. Я верила. И я ждала. Научилась спать с открытыми глазами. Научилась пальцами рук ощущать шевеления и звуки под землей. Надо было просто держать ладони на земле. Гнилостный запах разложения был очень едким. А сладковатые ноты в этом запахе буквально сводили с ума мой опустевший желудок. Но мысли о том, что можно ЭТО съесть даже не возникало. Наоборот. Чем дальше, тем сильнее мне становилось ненавистным запах мяса и крови. Очень хотелось пить. И спать. Полудремное состояние и рефлекторное убийство очередной крысы выручало. Но было очень… одиноко. Спас меня отец. Не знаю, как, но он меня нашел. Выбил толстенную деревянную дверь обитую железом, и вытащил меня из этого ада, перебив кучу крыс, которые кружили вокруг меня, но еще не нападали. Я помню лишь первый сладостный глоток воздуха, переполненный насыщенными ароматами свежести, воды и еды, запах отца, в котором смешались различные запахи, смесь которых я разобрать не могла, но он очень сильно пах папой, лошадкой, кормилицей Таксой и живой человеческой кровью. И лавровой водой, которой отец пользовался для бритья. Отец отнес меня в свою келью, искупал в холодной чистой воде, запретив пить воду. Проснулась от родного запаха молока мамы. Обняв ее, я счастливо улыбнулась, вслушиваясь в родимый стук сердечка мамы, и зачмокала, глотая чудеснейший напиток, живительным образом действующий на меня. — Ну все, Аркти. Хватит. Иначе твоему другу опять придется довольствоваться молоком наших коз. — услышала я голос отца. Оторвавшись от кормилицы, я подняла голову и с радостным криком бросилась на шею отцу. — Ну, все малыш. Хватит. Все. Или подарка не получишь! — пригрозил отец, крепко прижимая меня к груди не давая тереться об него головой на собачий манер. — Подарки? У меня будут подарки?! — счастливо вскрикнула я и, вырвавшись, запрыгала по комнате, нетерпеливо оглядывая помещение в поисках возможного подарка. Взгляд упал на корзинку кормилицы. Мама лежала, лениво подрагивая хвостом и вылизывала шерстку маленького щеночка. — Ура! Братик Шерхан!!! — закричала я и кинулась тормошить и вытягивать из корзинки своего чернявого брата. Ну, или сестричку. Мама недовольно рыкнула, а братик в моих руках запищал, сопротивляясь произволу. Очнулась от громогласного хохота отца. — Пискля, положи братика обратно. Так уж и быть, он твой. Правда я хотел его назвать Бон-бон, но твое имя лучше ему подходит. Отпусти его. А то мама будет кусаться. Ну? С недовольством и нехотением вернула братика к маме, подтолкнув носом к маминым сисям, чтобы кушал и быстро рос. Отец сидел на кровати и держал два свертка с бумагой. Я с радостным криком кинулась к нему, но была поймана в воздухе за шкиртник и отправлена в комнату с тазиком купаться и чистить зубы. Управившись, кинулась обратно. Была поймана в воздухе, обнюхана и положена на кровать с одобрительным хмыком. — Итак, малыш. Выбирай. И передо мной поставили три коробочки. — Один из них твой. А остальные мои. — со смехом сказал он, а я стала думать и воображать, что внутри. С виду коробки одинаковые. По весу не различаются. Села. Думаю. — Пааап… — жалобно протянула я, не в силах победить свою жадность. Папа сдавленно закашлял и потрепал по голове. — Один, малыш. Один. Сижу. Думаю. И понимаю, что выбирать-то нечего! Хочу все! — Пааааааап… — жалобно протянула я. Отец отвернулся и подозрительно затрясся. Заболел? — подумала тревожно я. Так и не определившись, полезла к папе обниматься. — Один! Не наглей. Вздохнула. Погладила на прощание каждую коробочку, прижала ее к сердцу, сползла с кровати и обиженно поползла к маме. Не могу выбрать. Уж лучше пусть все папе достанутся. Он щедрый. Поделится. — Аркти? — Ррр? — Аркти, ты человек. Не рычи. — Угу. — Не агукай. Выбрала? Посмотрела на папу, всхлипнула и отвернулась. — Доча? Я еще раз всхлипнула. — Подарок не хочешь? Папа издевательски сел рядом и махнул в сторону коробок на кровати. Вздохнула. Посмотрела. Еще раз вздохнула. Отвернулась — Неть. Папа улыбнулся. И прижал меня к груди. Я замерла, вслушиваясь в родное сердце отца. Папа рад. Спокоен. И я бы вздохнула свободнее, но посторонний шум в сердце папы меня напрягает так сильно, что даже выть захотелось. Оно бьется НЕПРАВИЛЬНО! Обняла папу руками и вдруг почувствовала, как нечто тяжелое из моего живота уходит. — Малыш? Ты плачешь? — встревожился отец. Отчаянно замотала головой и еще крепче прижалась к отцу, крепко обнимая его за шею. — Ну, мартышка. Ну не рви папу сердце. Оно у меня одно… — вдруг протянул папа. — Ладно. Почему подарок не берешь? Или тебе не нравится? Я ведь старался. Ноги сбил, пока моей принцессе аленький цветочек добывал. — Паап. Хватит. Не надо мне подарков. Ты лучше не пропадай, хорошо? А то мне плохо было. И без мамы тяжело. Пап, я люблю тебя. Ты только не уходи, хорошо? Папа сник. Потрепал меня за макушку и отнес на кровать. — Ладно, звезда. Так и быть. Забирай все подарки. — сказал папа и так тоскливо вздохнул, что мне тут же стало жалко… что подарков мало. О чем я тут же сообщила, с восторгом отрывая оберточную бумагу. Папа возмутился и кинулся отбирать подарки. Спряталась за маму. Папа, послушав недовольное рычание мамы, обиделся и ушел в нишу с тазиком. Я с восторгом развернула первый подарок и… скисла. Нет, я знаю, что я девочка. Но что это?! Пошла за пояснениями к папе. — Платье. Я повертела в руках одежку. И глубоко задумалась. Все эти ленточки, узоры, бантики и цветочки с сердечками мне безумно нравились. Но одевать это… я не могла. Посмотрев на мои метания уже успевший умыться и вернуться папа расхохотался. — Доча, так в твоих глазах и вижу алчность и глубокое недоумение. Аж завидно становится. Столько противоречивых эмоций… хах, эх, мои годы. Вот когда я был молодым… — Молодым? Это как? И что такое алцнось? — Молодым — это таким же маленьким, как и ты. А алчность — это жажда обладать. Жажда… ну, вот ты хочешь маму кому-то из других мальчиков отдать? Чтобы она была чужая. Я в ужасе замотала головой. Не надо! Мама только моя! Папа потрепал меня по голове и пообещал, что ни к кому из мальчиков отдавать маму не будет. Через некоторое время я предвкушающие вертела вторую коробку. — Отец, а ты когда маленьким был, твоя голова тоже была маленькая и гладкая? И зубов не было, как сейчас, да? А у меня два зуба упали… скоро все упадут, да? А мальчишки дразнятся, не верят, что я твоя и мамина дочка. Но у нас с тобой зубов нету, это потому, что мы с тобой папа и дочка? А аист меня сильно уронил, поэтому у меня в голове растут волосики и это… то, чем думают, а у меня думать нечего, потому, что оно все снаружи? А у мамы эти думалки везде, поэтому она не разговаривает? А почему твое сердце бьется не так как у мамы? Оно другое? И работает неправильно? А почему мне днем спать хочется и солнце кусается? А почему… — затараторила я я, снимая бумагу со второй коробки. Папа сдался, отвернулся к стене и шумно захрапел. — Отец! Ты обещал, что в следующий раз ответишь на вопросы! Отец. Ну, папа! — заканючила я и полезла на кровать «будить» папу. — Я щекотки не боюсь. — ответил он и, сунув мне в рот леденец на палочке, сел рядом. — Итак. По порядку. Когда я был молодым, то зубы и волосы у меня были. Вот. И я не был старым. Я был похож на твоего врага, Тои. Который большой и тебя обижает. И на голове у тебя растут волосы и ты не должна их отрезать, так как ты девочка, и волосы у тебя должны быть длинными. И в при другом храме, куда тебя через два года отправят, любят девочек с длинными волосами. Вот. А зубов у меня нету от старости. Все же мне 86 лет. А у тебя зубы падают, потому, что снизу новые растут и им тесно. Понимаешь? Я широко улыбнулась, сверкнув клыками. Отец отвел взгляд. Знаю. Мои четыре зуба очень большие. И пугают многих. Но они же скоро упадут, да? И их выталкивают другие зубы. — Пап, а другие зубы меньше будут? — Нет, доча. Больше. Открой рот, я посмотрю, какие зубы упали. Я с готовностью открыла. Отец поцокал. — Так! Орехи и твердые предметы зубами больше не разгрызать, зубы не портить, иначе все они будут такими же и скоро ты рот закрыть не сможешь. А если рот закрыть не сможешь… — То ужасные чудовища миклопы залезут внутрь и съедят меня. Я помню! И руки мою. И в рот не мытыми не беру. Пааап. Я же не маленькая. — обиделась я. — То есть, ты взрослая? — с улыбкой удивился папа. Я, ощущая пяткой проблемы, стала медленно отползать — Совсем взрослая Аркти, которая щекотки не боится? — и с маньячной улыбкой кинулся меня ловить и щекотать. Кто такие маньяки я знала. Нехорошие люди, задумавшие плохое. Когда живот уже очень сильно болел от смеха, а я выплакала всю воду, что была во мне, папа сжалился и отпустил меня. — Итак, ну, тебе уже целых четыре года и я таки признаю. Что ты взрослая и сильная девочка. — гордо ответил папа, отпустив меня. Отобрала у папы подушку и обиженно отвернулась. Четыре года! Это целая жизнь! Я уже совсем большая! — Ну, раз ты большая, тогда ты не будешь огорчаться на правду, которую я тебе скажу? Ухо дернулось. Я подозрительно повернулась. Папа лег, закинув за голову руку и подмигнул мне. Я повернулась, предвкушая сказку. — Итак, ты помнишь, мы принимали роды у твоей мамы, когда родилось два рыжих щенка, которых нам пришлось отдать настоятелю? Я кивнула. — Так вот. Все люди появляются на свет именно так. Я недоверчиво вскинула голову. — Да-да. Это так. Аисты детей в корзинках не разносят. Они так же рождаются. — Так моя мама… — Нет, Такса не твоя мама, хотя и выкормила тебя молоком и выходила, как одного из своих щенят. — А… — Понимаешь, такое иногда случается. Когда родители не могут сами прокормить и выходить своего ребенка и подкидывают его другим. Вот как с теми рыжими. За пол года они выросли больше мамы и нам пришлось их отдать, так как кормить их было нечем. Понимаешь? Я кивнула. — Молодец. Вот. Тебя я нашел в корзине рано утром перед храмом… — Знаю. Мальчишки рассказали. В холодной грязной луже. — Верно. Вот. Тебе было тогда полгода, но ты сильно болела и кашляла. В приют тебя не отнесли, так как думали, что ты вот-вот умрешь, а еще потому, что в плохую погоду и в другой город ехать никто не хотел. Молоко от коровы и козы ты пить не хотела. Воду не брала и постоянно плакала. Мне нужно было в город за пеленками и лекарством поехать, поэтому, оставив тебя на послушников, я помчался в город. Как потом стало ясно, послушники не хотели с тобой возиться, а только родившая Такса пожалела тебя, и тебя с корзинкой отнесли ко мне. Ее молоко ты пила охотнее, чем другое молоко. Она тебя и грела, кормила своим молоком и в целом, ухаживала за тобой. Когда я прибыл с лекарством из города, ты была еще жива, хоть и заходилась кашлем. До своего годика ты пила только молоко и лекарство. Вскоре кашель ушел, а молоко у Таксы перегорело. Моя Такса из породы волкодавов, хоть и кажется безобидной и из нее гораздо лучшая нянька, чем из меня. Она тебя и ползать научила, и не кричать, и на горшок ходить, и бегать и кушать. Она была для тебя настоящей мамой. Твоя же корзинка стала хорошей кроваткой для Таксы и ее деток. Итак, ты поняла, что ты точно такая же, как и остальные дети? А твои белые волосы и красные глаза, как и бледная до синевы кожа, абсолютно нормальное для человека вещь. Таких как ты называют альбиносами. Вы растете быстрее сверстников, гораздо их умнее, и ваше здоровье крепче, чем у остальных. Но есть и минус. Вы так же быстро стареете и умираете. Тридцать-сорок лет предел для вашей расы. — Расы? — Да. Я тебе покажу фильмы с неграми, индейцами и китайцами, и ты все поймешь. Кстати, в той коробке, которую ты вертишь, есть несколько букварей. Английский, латинский и греческий. Я помню, как ты смотрела на библиотеку. Скоро будешь там все книги перечитывать. Я восторженно кивнула и зажмурилась. — Пап, а я вампир? А то мальчишки дразнятся и обещают убить меня, так как я на них очень похожа. — спросила я самый болезненный вопрос. — Нет, дочка. Вампиры — это порождения бездны. Солнечный свет их убивает. Они питаются кровью и… очень опасны. Я же тебе о них уже рассказывал. Помнишь? Я кивнула. — Но я тоже не люблю солнце и от него у меня горит кожа и болят глаза. — тихо призналась я. Отец с мягкой улыбкой потрепал меня по голове. — Помнишь Томаса с заячьей губой? А Алису с волчьей пастью? Это болезнь. Которая решается докторами. Твои глаза лишены природной защиты в виде красящих элементов, поэтому и болят на солнце, что они сгорают под ним. Помнишь, я запрещал смотреть на солнце долго? Ты от этого могла ослепнуть. Твои глаза не защищены кожицей. Поэтому и будь осторожна. А насчет кожи. Ты просто аристократка. У них у всех белая кожа. — Аристократка? Это как принцесса? Как Белоснежка, да?! Это не болезнь, как в глазах, а просто… просто… — Просто ты маленькая аристократка. Не обязательно принцесса. Ты заметила, какие прихожане разные? Помнишь мальчика Адамса? И его родителей. Не только ты сравнила его маму с ангелом. Это не толстухи, которые каждую неделю приходят жаловаться на измены мужа, которые от них… кхм… — Которое им изменяют? Знаю. От этих коров иногда так тошнотворно воняет… а сверху еще столько пахучей воды… — Духи. И нет, ты не права. Просто их вес… это тоже болезнь. Я кивнула, соглашаясь. В третьей коробке оказались конфеты и пряники, которые я очень любила. В тот день мы еще долго разговаривали обо всем. Весь следующий год был по сравнению с предыдущими просто раем. Мы читали книги, по долгу их обсуждали, я выслушивала мнение отца, училась рассуждать и составлять свое мнение и просто думать. Так же пополнялся мой словесный запас. Да и в тот год послушники не трогали меня, так как я находилась под защитой отца. Хоть они и пытались спровоцировать меня на разборки и драки, чтобы упрятать в карцер, но я не велась. Крыс меньше не становилось, а сирот и послушников только прибавлялось. В некоторых деревнях плохо поспел урожай, поэтому лишних детей, которых они не могли прокормить, отдавали в храм. Я даже подружилась с одним из аристократов, Адамом Адамсоном. Он остался сиротой после пожара. Мальчишка был умен не по годам, и, когда отец слег от болезни, отвечал на мои вопросы, учил драться и учил математике. В шесть лет я внезапно осиротела. И тут же осознала, что такое ад. Меня начали травить. Не ядом, нет. Постоянно сажали в карцер за любую провинность и «забывали» обо мне. Отец мне рассказал, как сделать из обычной крысы крысолова, но я никак не могла набраться силы и смелости. Но, если я хочу выжить, то придется. Из кельи отца меня выставили в холодные подземные коридоры, отобрали немногочисленные вещи отца, отобрали в книги и началась травля. Адамса забрали в семью, которая специально за ним приехала из самой Франции. Монахи долго еще сокрушались и не хотели отдавать красивого и умного послушника, но на них надавили сверху. Адамс обещал приехать за мной, но я не особо верила. Ему почти 9. И он не Брошенный ребенок. Он сирота, но родственники у него есть. В храм, где стоял общий котел и кормились послушники, меня пускать перестали. Шерхана выставили на улицу с угрозой отравить шавку, если та еще раз внутри окажется. Такса, лишившись хозяина, резко сдала и отказалась есть, хотя я ее порой насильно кормила, боясь потерять и ее. Когда поняли, что я не боюсь карцера и увидели большое родимое пятно на спине, которая стала больше, так как я росла, все храмовники в один голос заговорили о дьявольском отродье. И возненавидели меня. Но если послушников и детей, которые ими станут, как только пройдут экзамен на послушника (или настоятель разрешит им стать), могла валить одной левой и не боялась нападения группой и ловушек, благодаря науке Адамса, то святые отцы, монахи и сам настоятель невзлюбили меня по той простой причине, что я не подчинялась им. Едва выползя из карцера в последний раз, я волокла за собой два больших ведра с оглушенными, но живыми крысами. После того, как время пребывание в душегубке для меня увеличили вдвое, я поняла, что такого больше не выдержу. Поэтому и вспомнила жуткую науку отца. Найти пустую, крепкую железную бочку во дворе храма было совсем легко. Кинув на дно ее несколько чертствых и гнилых тыкв найденных в сарае, я в нее всех крыс из обеих ведер, убрав крышки. Пересчитала. Их было 13. Самый крупные крысы солдаты. И один плюгавенький крысенок, который попал в ведро за компанию. Обычными я не брала. Этих крысяков я и сама боялась. Каждый солдат весил не меньше 10 кг, был зубастым, сильным и умным. Их я оглушала, ударив палкой по голове и засовывала в ведро с крышкой. Самые крупные и матерые крысы солдаты пришли под конец. Они были жирные, злые, зубастые и опасные. К счастью, основную массу крыс я успела перебить до их прихода. Сбежавшие на крик мелкие крысы были мне не опасны. С трудом закинув последнюю в бочку, я придавила сверху крышку кирпичами и, оглядевшись, юркнула на крышу сарая, спать. Над коровником, в котором всегда было тепло, спать было невозможно, так как за несколько часов мухи обкусывали кожу до крови и мелкие ранки долго не заживали. Кусачие мухи намного опаснее медлительных и практически безобидных комаров. Тем более, что не редко там попадались и жукоподобные мухи, размером с мой большой палец. Такая муха, если укусит корову, способна обратить ее в паническое бегство и они с легкостью ломали любые преграды, не замечая их. Такая муха человека и убить может. Потому я и выбираю сарай с соломой. Конечно и тут могут найти много опасностей в виде змеек, клещей, пауков и мышей, но спать тут спокойнее. И конкурентов нет. А мыши — это не крысы. Не съедят, если вдруг глаза закроешь и уснешь. Засыпая, вспомнила красавца Адамса и печально вздохнула. Его темно-синие глаза. Тонкие, длинные, красивые пальцы. Высокая, жилистая фигурка. Аккуратная ступня с маленькими пальчиками… наверно, это самый красивый в мире мальчик. С иссиня-черными волосами цвета вороного крыла, тонкие брови вразлет, небольшом, красивом носе, о котором я мечтаю до сих пор, и доброй улыбкой. Он с легкостью выбил себе кулаками звание лидера, называл меня сестренкой, научил держать удар и бить в ответ не раздумывая. Вспомнила и как мы подружились. Просто однажды, когда он к нам только попал, я его пожалела и, когда он попал в карцер, уронила одну противную толстуху с лестницы, чтобы попасть в душегубку к Адамсу, где и научила его там выживать, и спать с открытыми глазами, и добывать воду, и убивать крыс так, чтобы те не убили тебя. Мальчик внимательно слушал и крепко прижимал меня к себе, страдая от бессонной ночи и лютого холода в помещении. В общем, помогла выжить неженке. Он со мной потом кашей делился и мне не приходилось воровать на кухне. И научил рыбачить. И многому чему еще. Я очень скучаю без него… понимаю, что я проклятый ребенок и все такое. Да и не могли его родственники забрать меня. Ведь они настоящие аристократы, а я — проклятое дитя. Когда проснулась, поспешила на кухню, где мне выдали мешок картошки и лука с наказом, успеть до обеда. Управившись за пару часов, показала тонкую картофельную стружке отцу-повару и, получив пряник и три больших пирожка, подхватила ведра с отходами и побежала к свиньям. Вычистив корыта и добавив корма, отложила пару гнилых картофелин и побежала к железной бочке. Судя по количеству кирпичей, мою личную душегубку для крыс обнаружили и оставили как есть, только положили бочку в другую, потолще и покрепче и сверху накидали еще кирпичей. После того дня послушники относились ко мне иначе. Стычки закончились. Со мной старались подружиться. Да и на кухне давали больше еды. Кто бы знал, что мне в этом помогут проклятые крысы… Крыс ненавидели все. И дети. И взрослые. Не одного и не двоих загрызли в душегубке. И увидев мою бочку, дети прониклись ко мне уважением. Или страхом. Вот так. Отбросив кирпичи, немного приоткрыла крышку и закинула две картофелины. Тут же послышался визг, писк и вой крыс внутри, насмерть дерущихся за гнилые подношения. Не на шутку перетрухнув, тут же вернула кирпичи на место, закидав сверху еще камнями. Все же, крысиный визг и звук хлюпающей крови немного страшен. После таких визгов не редко в душегубке не найти и клочка ткани от наказанного ребенка. Да и сами монахи боялись того момента, когда из душегубки раздаются такие звуки. Ведь крысы, попробовав кровь, сходили с ума и стаей кидались и на того, кто сунется в этот момент в душегубку. Только отец… не боялся. И даже не раз вытаскивал меня оттуда. И не только меня. Но он был не в силах запретить настоятелю и некоторым отцам эти развлечения. Ведь они тоже когда-то прошли через душегубку. Через неделю я закинула кочан гнилой капусты. Судя по шуму внутри, крыс стало втрое меньше. Еще через неделю закинула протухшее червивое мясо нескольких крыс. И, судя по возне внутри, те не отказались от угощения. Еще пару раз я закидывала уже живых крыс и, судя по возне, те прожили не долго. Потом был сбор урожая, праздники и я на месяц забыла о бочке. Вспомнила после посещения карцера. Даже троих крюсюков старых матерых солдат оттуда вытащила. Думала, что все в бочке передохли и собиралась заново «воспитывать» крысолова. Откинув крышку и с трудом закинув самую жирную, тут же едва не померла о истошного визга внутри. Заглянув во внутрь, я увидела абсолютно белую крысу с обрубком хвоста, худющей и болезненной, но тем не менее перегрызающей горло матерому крысе, раза в три больше, чем она сама. Встретившись взглядом с красными, выпученными глазами крысака, которые были полны удовольствия, я отшатнулась, единым порывом закинула в бочку еще двоих крысюков, закрыла крышку, закидала сверху кирпичами и убежала в бывшую келью отца. Забравшись под одеяло, дрожала от пережитого эмоционального потрясения. Наказав ребятам под страхом смерти не трогать бочку, я еще неделю думала, как и что делать дальше. С одной стороны я добилась цели и воспитала крысолова. Который с легкостью расправляется с крысами — солдатами, которые с рождения крупнее обычных крыс, зубастее, выносливее и сильнее. Остальные крысы им служат и приносят еду. Такой солдат способен с легкостью загрызть и собаку. Может и человека завалить. Их зовут крысы только тогда, когда с добычей справиться не могут. И обычным крысам приходится увеличивать норы, чтобы их солдаты могли пройти. Они намного умнее обычных крыс. И питаются они лучше. Через неделю я продолжила подкармливать крысолова, но пока с помоями из кухни. Хоть крыса и предпочитала мясо. Вечерами, я подолгу сидела рядом с бочкой, холодя бок и студя горло разговаривая обо всем. Просто поговорить было не с кем. А так было не одиноко и тоскливо. Через два месяца крыс полностью привык ко мне и я стала приручать его к себе и командам методом кнута и пряника. Кнутом была горстка гнилых овощей, помещавшихся в ладони, а пряником была свеже пойманная крыса. Еще через два месяца, когда Кларк аккуратно брал лапками еду из моих рук и научился убирать за собой, я выпустила его из железного зернохранилища наружу. Следующий день была тишина. Даже я, сидящая в душегубке за порчу еды (настучали ребята, за содержание крысы в зернохранилище), удивлялась тишине и отсутствию крыс. Меня заперли на месяц. Думала, сдохну. Но на третий день Кларк притащил десяток задушенных крыс и морковку. Сказать, что я была в шоке, значит ничего не сказать. Мало того, что нашел меня, так ещё и накормил! Крыс я не тронула, а морковке рада была. Через две недели в душегубке вдохнуть было невозможно от запаха разложения… доносящейся из под земли. Еще через неделю меня вытащили наружу и прилюдно высекли кнутом до костей. И кинуля обратно в карцер подыхать. Отхлестали за то, что жить в храме стало невозможно. Кларк передушил ВСЕХ крыс. А то, что все эти крысы находились под храмом его не волновало. Вот и дошел запах снизу в храм. Два дня я провела в отключке. За эти два дня случилось нечто ужасное. Отец настоятель был найдеы в своей комнате с перегрызенным горлом, но так как я все еще без сознания валялась в запертой душегубке, прослыл слух о вампирах. Которые действительно обитали в окрестностях в полуразвалившихся заброшенных деревеньках. Которые, однажды учуяв запах крови и разложения донесшейся до них, живущих за многие километры, решили наведаться на огонек. Понятное дело, что дети не могли им оказать сопротивления.

***

Пришла в себя от грохота. Сорванная дверь с петель отлетела в сторону. — Я нашел! — услышала я восторженный хриплый рык и тут же он тенью кинулся на меня. Ему на перерез кинулись две другие тени, в которых я признала маму и брата, старательно вылизывающие мои раны и ухаживающие за мной. Вампир, поймал маму за горло и одним движением разорвал его, зачавкав льющейся кровью. Сердце мое замерло. Последний удар маминого сердца и бездна пустоты, разлившейся у меня внутри. Шерхан откинутый в сторону затих. С его стороны донесся запах крови. Откуда-то изнутри поднялась горящая волна лютого холода. В голове не было мыслей. Только желания. В проем двери скользнули еще две тени. Замерли. Принюхались. Что-то сказали. И они кинулась на меня. «Помни. Всегда лучше наносить удар неожиданно. Бегущий со всех ног противник, мертвый противник. Бей в горло. Оно мягче и твои кости не будут сильно повреждаться. К тому же, это одна из слабых сторон… » вдруг тихий и далекий голос Адамса в моей голове голове, который обучал нападать, а не ждать нападения. Легким движением встала, чуть сместилась в сторону и со всей силы ударила кулаком одному в шею и с удивлением ощутила, как под рукой сминаются позвонки твари. "Странно."- мелькнула в голове мысль и пропала. Добивающий пинок в голову и взглядом ищу второго. "Они слишком легкие. Почему? Тонкие кости? Отстутствие жира? Жилистые, а не мускулистые? Или причина в другом?" И на периферии слушаю, как затихает сердце последнего родного существа. Младшего братика Шерхана. Который из последних сил сжал челюсть на шее второго вампира. И я понимала, что челюсти Шерхана эта тварь не разожмет и после его смерти. Это понимала и тварь, разрывая бока брата. Не раздумывая кидаюсь на помощь, и отрываю руки твари. А ведь хотела просто разжать… В чем дело? Это слишком легко! Так не бывает. А, плевать! Дохнуи и ладно. Оглядываюсь. Третью тварь догрызал Кларк. Умело. И не нуждаясь в моей помощи. Ненависть ушла. Внутри звенящая пустота. Падаю на коленки к братику и собираю вывалившиеся внутренности и вставляю обратно дрожащими руками. Понимаю, что бесполезно, но… но… Руки действуют автоматически. В глазах братика любовь, нежность и доброта. Думаю, он пытался подбодрить меня. Утешить… — Нет… нет… братик… не бросай меня… НЕТ!!! Боль. С моим криком на меня обрушиваются мои эмоции, но то ничего, по сравнению с болью в сердце… — Нет-нет-нет! Братик. Нельзя! Держись! В голове промелькнула мысль. Мигом отчаянье, паника, боль и прочие мешающие мысли оставили меня. Это вампиры, так? Тааак. А что делают вампиры? Кровь сосут? Нет. Живут. А значит… — Братик, глотай! Слышишь?! Слышишь?! Глотай! Кровь! Братик подчинился и шумно задышал, из последних сил облизывая мои кровавые ладони. Зачерпнула из лужи еще крови и смазала раны. Кое что вылила прямо во внутрь раны. Оставалось верить, что это поможет. Вскоре он потерял сознание. Но сердце еще билось. Медленно. Глухо. Тяжело, но билось! Из ран перестала вытекать кровь. Края страшных ран склеились запекшийся кровью и мне казалось, что совсем скоро они затянутся. Но может не хватить сил. Или крови. Задумавшись над последней мыслью, я приняла решение, и, посадив Кларка на плечо, побежала в храм. Нужно ведро с водой. И кровью. Кровавое пиршество вампиров и крики детей меня не трогали. Вампиры меня тоже не трогали, хотя и замечали и провожали взглядами. Это наверное потому, что я вымазана в крови вампиров и пахну им. Да, скорее всего из-за этого. Дверь в келью отца отлетела от одного удара. Удивившись хлипкости защелки, которая видно сгнила, подхватываю свои вещи, нахожу тазик и ведро, набираю в последнее воду и, молясь богам, бегу обратно. Навстречу ко мне выбегает один из младших. В глазах ужас. Паника. В крови. Не раздумывая со всей силы бью кулаком в горло, отталкиваю тело и бегу дальше. Передо мной двое вампиров с улюлюканьем выносят туши двоих старших послушников из одной кельи, один из которых ненавистный мне Тао. Раздетых парней не сразу лишают жизни. Ну, так мужеложство в храме обычное дело. Все послушники после 10-11 проходят через это. Насмотрелась я на мерзости за свою жизнь. Почему мерзость? Отец говорил, что это мерзость. А отец Ото врать не будет. Он рассказал, для чего нужны семьи, где мужчина должен любить женщину, растить общих детей и почитать заветы богов. Рассказывал и о своей жене и детях, которых потерял на войне. Магловской. Магическая война унесла за собой его внучек, ни в чем не повинных маленьких детей. После чего и пошел в храм. Но успокоение там не нашел. Но под прикрытием храма и церкви он смог отомстить тем, кто был виновен в смерти семьи. Отвлекая себя этими мыслямии воспоминаниями, я вернулась в душегубку, прислонила дверь обратно, перекрывая проем и, кинувшись к брату, радостно услышала трепыхания его сердца. Аккуратно зашила все раны на внутренностях, положила на положенные им места и зашила живот. Кости и ребра переломаны. Сердце, которое было оголено, качало по сосудом кровь. Все большие и крупные сосуды зашила. Мелкие прижгла горящей спичкой. Вынув шприц, подошла к одному из трупов и собрала еще не свернувшуюся кровь. С помощью того же шприца ввела кровь прямо в сердце Шерхану. Сердце остановилось. Быстро зафиксировав челюсть и лапы, дрожащей рукой взяла сердце я руку, стараясь не трогать артерии, начала медленно качать. И заставлять густую кровь течь по венам, а не выходить через все щели. Отец говорил, что перерождение в вампира идет больше суток. Но не слышать сердцебиение братика — это невыносимо. Поэтому я и качала. Час. Два. Три. Изредка добавляя оставшуюся вампирью кровь в сердце братика. На рассвете трупы вампиров рассыпались пеплом. Но братику все равно крови было мало. Пришлось спешно бежать во двор. Из живности: парочка поросят, куры, да другая птица, на которую вампиры не позарились. Собрать яйца для себя, оглушить поросенка в пару десятков кг и оттащить его в душегубку дело пары минут, особенно когда тебя подгоняет страх за братика. Свиную кровь собрала в таз и дала выпить братику. Но он был еще слаб. Раны затягивались, но сердце все равно, нет-нет, но замирало. Вены и артерии зажили. Раны затянулись. А сердце все равно сбоило. В таких случаях приходилось делать массаж напрямую. У меня еще был шприц с моей кровью. Я, конечно, не вампир, так как и близко не похожа на этих тварей, но вдруг? Брать кровь у самой себя — дело трудное, неудобное и болезненное. Моя кровь чудесным образом мигом исцелила братика. Раны окончательно зажили, сердце забилось ровнее. Мощнее. Легкие перестали кровоточить, кости развернулись, встали на место и склеились. Братик задышал спокойнее и равномернее. Уснул. Подошла к ведру. Вампирские сердца бились, но качали кровь. Видно, вода стала кровью благодаря печени. Интересно. Поставив рядом с братиком ведро, осторожно выглянула наружу. Солнце весело припекало и стояло в зените. Повернулась в сторону храма. Задумалась. — Кларк, надо поработать. Ты со мной? Крыс молча забрался мне в капюшон и согласно потерся мордочкой об мое ухо. Вдохнула. Выдохнула. И вышла прямо на солнце. Короткий миг боли и пустота исчезла, забирая с собой боль и ненависть. Будто камень с души свалился. Попрыгав, побежала в храм. Следующие три часа превратили меня в рабочую лошадку. Все найденные внутри трупы я выносила наружу. Живых добивала и тоже выносила. Предварительно отрубив кухонным топором голову и вырезав сердце. Плевать. Это будущие вампиры. Ну, или их коровки. Проверила все келья. В некоторых нашла испуганных детей и убивала. Времени мало. Да и никто они мне. У Кларка нюх был превосходный и он мне сильно помогал. На закате я опомнилась и, схватив братика и крыску, забилась в самую страшную душегубку. Запирающуюся на стальную дверь с локоть длиной. Сюда я попала лишь однажды. Это круглое помещение целиком литая из стали и предназначалось для тварей. И здесь было дико холодно. И да, трупы монахов сжигали именно здесь. Страшно было здесь находиться. Но одну ночь переживу. Заигралась я. Надо было валить раньше. Братик слабо повизгивал и лизал мне руки. Вырваться из тисков ремней не пытался. Посмотрев склеры под свет спички, отметила, что те хоть и покраснели, но были яркими. Судя по кучке, оставленной час назад, кишечник и желудок восстановились и братик вполне может остаться живым, хоть и будет вампиром. Но тот его не кусал. А в жилах его течет кровь вампиров. Может все же повезет? Дав свежее мясо свиньи, которое я мелко порубила и на которое покапала кровью с ведра, накормила братика, и свернувшись в углу на большой подушке настоятеля, стала ждать рассвета. Отец рассказывал и о высших вампирах. Они как солдаты у крыс. Рождаются очень редко. И их ценят. Спокойно переносят солнце. Могут жить веками. У обычных вампиров жизнь не такая и короткая, как у рожденных. Живут дольше людей, но мертвыми их называют не просто так. Они заживо гниют. И для их восстановления с каждым разом требуются все больше крови. И так до тех пор, пока кровь перестает помогать и вампир не превращается в одержимого упыря. Но и он живет не долго. Но беда от этих упырей колоссальная. Они порождают чуму, которая выкашивает население полностью. И от этой чумы прививка не поможет. Пережившие чуму люди становятся очень ценными для вампирских аристократов, которых я называю солдатами. Женщины способны выносить и родить чистокровного вампира — аристократа. Увы, женщин у вампиров очень мало. Просто почти не рождаются. Потому и ценятся такие женщины с иммунитетом от вампиризма. Но бывают и случаи, когда рождается не вампир, а дампир. Одержимый кровью вампиров существо, очень опасное для вампиров. И ядовитое для вампиров. Отец рассказывал о слухах, среди магической братии. Когда от аристократа и человека рождался… человек. С иммунитетом от вампиризма. Который передается абсолютно всем потомкам. Именно так все магические аристократы и получили иммунитет от вампиров. Все по-настоящему древние семьи иммунны к вампиризму и имеют в своих жилах каплю крови вампира, продлевающую их жизнь. Такие аристократы никогда не станут вампирами. Так говорил отец. Эту информацию он нашел в древних свитках в старом храме в Иерусалиме. А папе я верю. Буквально на миг закрыла уставшие глаза. И уснула. Ночь пережила хорошо. Сны снились теплые. Нежные. Снилась мама. Которая на прощанье лизнула меня в шею и убежала в закат, где ждал ее отец. Помахала им ручкой и отпустила. Утром выбралась из подземелий и уронила челюсть. Храм был осквернен. Разрушен. А иконы сожжены. Сожжены и все пристройки. Перекушена вся оставшаяся живность. Что здесь произошло? Вдруг сзади раздался скулеж. Миг, и тень братика приникла к моим ногам. Братик старался спрятаться в моей тени и старался быть ближе ко мне. В глазах отчаянье и решимость. Завыв на солнце, он не выдержал и скользнул в тень под одним из обломков. Посмотрела на братика и покачала головой. Видно, перерождается. Жалко. Но надеяться буду до последнего. Решительно махнув головой, поспешила к развалинам замка. До обеда находила и вытаскивала трупы спящих вампиров. Братик пересилил себя и помогал Их было намного больше, чем вчера. Но сон придал мне сил. Многих просто доносила до окна и выкидывала. Нашлись и другие дети. И женщины. И старики. Живые. Не храмовские. Хоть работы было больше, но успела освободиться раньше. Села на крышу, обняла горячую кружку с супом, который приготовила на скорую руку и глубоко задумалась. Братик поскулил, привлекая внимание. Придвинула ему остатки мяса свинины и посмотрела на солнце. — Молодец, братик. Ты сильный. Братик вильнул хвостом и сел, положив челюсть на лапы. — Братик, что делать? Дом превратился в душегубник. Только вместо крыс — твари. И, судя по некоторым признакам, храм хотят превратить в гнездо. С одной стороны это мой дом. Дом моего отца. С другой мне плевать. Не тронь они тебя и маму, я бы пальцем не пошевелила. Что делать? Странно, да? Меня всегда ненавидели. Обзывали. Запирали. Били. Но я вот сейчас поняла, что каким бы ни был дом, он мне все равно дорог. Да и идти мне некуда. Братик. Что делать? Надо уходить. Братик согласно гавкнул и завилял хвостиком. Перетащив в камеру котелок и остатки продуктов, я продолжила партизанскую войну. До прихода солдат. Двоих. Убить которых было нереально сложно и после которых я долго отлеживалась и выздоравливала. На рассвете я вновь выползла под солнце. Еще одна зачиска. Еще вампиры. Да когда же это все закончится?! Братик скуля, полз следом. Крысу охотилась ночу и попалась, но Кларк выжил. И регенерировал очень быстро. Нашла и маму. Но после сна я спокойно вынесла собачью тушу и наблюдала за таящим пеплом. Братик долго скулил. После исчезновения боли в собственной, хорошо пережаренной солнцем тушки, вздохнула спокойнее и осмотрела места укусов. Почти зажили. Плевать. Восстановлюсь. Нога на месте — это главное. Вдруг рядом раздались хлопки. Сердце на миг остановилось. — Браво! Воистину, неисповедимы пути судьбы. Мы ждали чего угодно: магов, рыцарей, церковников, монахов, охотников, но не того, что почти весь вампирский клан перебил человеческий ребенок. Женского пола. С крысой и недобитой собакой. Как так? По крыше медленно прошел в мою сторону вампирский аристократ. После убийства двух идиотов, так же любящих поговорить, я уже ничему не удивлялась. Этот вампир выглядел иначе. Белые волосы. Красные глаза. Пижонский вид в белом фраке и белой шляпы. Белые туфли. Белые перчатки. Скривилась. Пижон. Братик отбежал подальше, подволакивая лапу. Вдруг раздался визг и крыша под ним обвалилась. Шмякнувшее тело. Последний хриплый вой. Вампир купился. Рассмеялся. — На одну тварюшку меньше. Итак. Детеныш. Что мне с тобой делать? — спросил он, подходя, садясь на корточки и, взяв пальцами подбородок, поднял голову и всмотрелся в сои глаза. Я напрягла слух. Обещания и варианты судьбы или того, что со мной сделает этот пижон меня не волновали. Единственное, что меня волновало — это едва различимый шорох. Если братик уполз, притворяясь больным, а потом громко упал, завывая от боли — значит, он играет. И у него план. Перед врагом братик никогда не покажет слабость, или что болен. И никогда не будет выть от боли. Если он болен и умирает, то сдохнет, но скулить не будет. Поэтому, услышав вой и увидев его поведение, я ждала. -… ну так как? Что ты выбрала? — спросила эта падаль оскалив зубы и склоняя мою голову на бок. — Мерзость. Гниль. ТЫ сдохнешь!!! Прошипела, оскалив свои зубы, внутри всколыхнулась тьма. Эта мразь… мразь… мраззззььь!!! Глаза у вампира стали большими и чуть ли не квадратные. Но рефлексы его не подвели и от удара он увернулся. — Высшая?! Ты… — в глазах море удивления и мальчишской обиды. От моего удара он увернулся. Но Шерхан и Кларк не дали ему и шанса. Жаря его сердце на огне, я злилась. Проклятый солдат рассыпаться пеплом не спешил. И, находясь без головы, сердца и печени, жил. — Не, ну сколько можно?! — закричала я, услышав робкое биение нового сердца. Вырвав ее из его груди, насадила на шампур и грустно посмотрела на закат. Уже восемь. Восемь сердец! Да сколько можно?! Когда же ты сдохнешь?! Еще противное сердце долго не хотело жариться и изредка билось прямо на шампуре. Втянула крайнее. Сжевала. Съела. И тоскливо посмотрела на братика. Тот заскулил, подполз, лизнул в шею и преданно уставился на меня. Вздохнула. Достала уголек печени из костра и пережаренное сердце и отдала братику. Сидим. Тоскливо смотрим на тело солдата. Раздеть и снять вещички не получилось. Как и нанести рану или испортить одежду. Единственное оголенное место — это шея. Ее мы и перерубили. И перегрызли. И дырку через шею во внутрь сделали. Так до печени и сердца добрались. Братик зарычал, посмотрев на горизонт. — Ага, братик. Нам конец. Этот пижон слишком живучая тварина и как только солнце сядет, нас сожрут. Поэтому пока едим мы. И радуемся моменту. А печень пусть остается. Горькая, зараза. Даже Кларк отказался есть такую гадость, как печень этого пижона. Почему я, никогда не евшая мяса из-за запаха разложения вдруг занялась каннибализмом? Обидно стало. Они нас жрут и им нифига. А мне нельзя. Да и должна я хоть что-то сделать в своей жизни, чтобы оправдать попадание в ад? И скучно. Чем становилось темнее, тем холоднее на сердце. Я скоро умру. Страшно мне? Нет. Хочу я этого? Нет. И сбежать точно не смогу. За этого павлина мне башку открутят. Да и павлин, когда очнется, спасибо не скажет. Поняв мое состояние, братик прижался к боку и положил свою голову мне на колено. Кларк пискнул и залез в капюшон, свернулся и тут же уснул. Я улыбнулась. Думала ли я, что всех крыс переростков убьет один белый? Меньше всех. Слабее всех. А поди ты. Даже человека загрызть ему довольно просто. Но любит крыс есть. Любит и все. И картошку любит. И меня тоже любит. Хотя это именно я его до такой жизни довела. Вздохнула, прижала к себе братика и от всего сердца пожелала оказаться дома. В безопасности. Вдали от всех этих кошмаров. И именно этот момент выбрал вампир, чтобы очнуться. Просто из его тела резко ударила струя крови до головы, подтянула эту самую голову, приживила и вампир, оскалив клыки, кинулся на меня. «Зря не выковыряла печень…» подумала я, ощущая резкую боль в ноге и животе. Потом внутри резко опустело, ощущение рывка в районе пупка и миг полета, прервавшийся болезненным падением об каменный пол. Шерхан тут же кинулся к вампиру, чтобы оттащить его от меня и отгрызть ему голову, Кларк проснулся и кинулся помогать брату. Я же, очухавшись, рывком оторвала челюсть вампира от моей ноги и с упоением стала дубасить по его телу. Одежда защищала его от огня, воды, ножа, зубов, но от участи груши не спасла. На периферии слышимости слышался истошный визг. Оторвав голову, Шерхан победно гавкнул. Пнув для профилактики обезглавленное тело, я устало села. Кларк подполз ко мне, протягивая перебитую лапку. Поставив косточки на место, оторвала от рукава полоску ткани и прибинтовала лапку. — Кларк, лапку не трогать, пока не зарастет. Хорошо? Может пока полежать в моем капюшоне. Кларк кивнул и с трудом забрался по мне и улегся в капюшон. Затянув завязки капюшона потуже, чтобы он не выпал, я оглянулась. Каменный пол, стены, потолок, лестница… где это я? Вампирчик постарался? Тут до меня донесся истошные крики. Найдя источник, я удивилась. Встала, подошла к нему. -… Убирайся… гниль… предатели… осквернители… — с трудом разобрала я. — Хм. Испорченный телевизор? Ничего не понимаю. Как его выключить? Ни розетку, ни вилку я не нашла. -… Кричер!!! — друг истошно заорал рисунок страшной бабы, очень похожий на одну из прихожанок. Та тоже выла на низкой ноте, как резанный поросенок. Появившийся судя по всему Кричер больно царапнул память. Что-то похожее… да, похожее я видела когда-то. Только оно было немного иное… да. И теплее. Всколыхнувшая память представила картинки моего прошлого. Раннего. Голова заболела и закружилась. Села на пол. Существо с длинными ушами стояло перед картиной и чем-то с ним переговаривалось. Обвела взглядом картину. Отметила незамеченную ранее позолоченную раму. Икона? Говорящая икона? Но она не похожа ни на одну из икон в храме. Отвратительные визжащая старуха не могла быть святой. Или иконой. Картина? Живая? Я прислушалась. Нет. Но противная. Пригляделась к длинным ушам существа. Что-то больно. Голова закружилась и пере до мной появилось доброе личико с глазами похожим на небо. — Няня… Динки… Голова взорвалась болью и я уплыла в темноту. И не видела, как передо мной появилось другое существо, которое замерло от шока, а потом щелчком пальцев решило все мои проблемы.

***