Я подарю тебе счастье

Виталий Овчинников Вот и встретились два одиночества, Две печали с нелегкой судьбой, Словно где-то свершилось пророчество, Тайный знак между мной и тобой. Крик печали в раскатах бессонницы, В черноте до утра незакрывшихся глаз, Где Надежда, как робкая скромница, Неожиданно вдруг посетившая нас. Две печали, как два воскрешения, Два окошка, зажженных в ночи. Дар судьбы или зов искушения, Или жажда тепла у погасшей печи? Все равно мы доверимся Чуду! Не исчезло оно, время странных чудес! И тогда самоцветов сверкающих груды Я тебе принесу с полуночных небес…

Он прогонял ее не раз. Выставлял за дверь, оскорблял, унижал… молил. А она каждый раз, переступая через свою оскорбленную гордость, возвращалась к нему, ибо знала, что он также нуждается в ней, как и она в нем. — Почему ты не хочешь позволить мне быть с тобой рядом? — шептала она, смотря на него так, словно в нем заключался весь смысл ее существования. Он всегда долго молчал и смотрел на нее, вспоминая как в первый раз увидел ее. Она была дочерью его друзей. Низкого роста, с подстриженными под каре волосами и выразительными карими глазами, что смотрели с грустью и тоской, несвойственной для семнадцатилетней девушки. Она резко и неожиданно вошла в его жизнь и больше не хотела уходить. Он думал о ней каждый день, стараясь день изо дня выкинуть ее образ из своей головы, но она намертво вцепилась в его разум, отказываясь покидать его, а позже и его жизнь. Она видела в нем то, что никто другой не смог разглядеть. Казалось, Дарина заглядывала в саму душу и выворачивала ее наизнанку. Девушка знала, что он такой же, как и она — одинокий. У него не было даже семьи, а у нее — друзей. Она не ценила жизнь, растрачивая ее напрасно. Ее глупые подростковые заблуждения закрывали ей глаза и уши невидимыми ладошками, вынуждая ее мыслить иначе, заставляя думать так, как ей хотелось. А он… Он видел в ней подростка, а иногда, когда она сбрасывала с себя маски, мужчина мог разглядеть в ней девушку. Довольно привлекательную девушку. — Ты еще слишком молода, — один и тот же ответ на каждый ее вопрос. Они виделись часто. Бывало выбирались вместе на природу. Он, она… и ее родители, которые даже не догадывались о странных чувствах, что зарождались между ними, но были пока не замечены никем. А потом он стал замечать ее странные взгляды, которыми она одаривала его при любом удобном случае. И ему казалось, что это скоро все кончится. Она поймет, а он наконец-то сможет забыть ее образ, но именно здесь он и совершил первую ошибку. Вторую он совершил, когда она впервые пришла к нему домой, а он ее впустил. Она признавалась в любви, просила понять и не прогонять, а он слушал и не понимал, как она, совсем еще юная, могла полюбить такого, как он. — Ты себе это напридумывала, — лживо-спокойным тоном говорил, стараясь убедить и ее, и себя. — Такого просто не может быть. — Но это правда. — Ты понимаешь, что ты несешь? — Да! Он видел в ее глазах слезы, что блестели и делали ее глаза притягательными. А сердце, что разучилось чувствовать, болезненно кольнуло и вновь привычно забилось. Тогда он прогнал ее, больше испугавшись своего тела и разума, что слишком странно реагировали на нее. И она ушла, украдкой стирая со своих бледных щек слезы обиды. Они не виделись неделю. И ему стало казаться, что все это был лишь сон, который, в отличие от других, не хотел забыться. Каждую деталь, каждое слово он помнил в точности, и каждый раз вспоминал их с замиранием сердца, бережно храня все в своей голове. А потом она появилась вновь, и он не знал радоваться ли ему, или же злиться. — Вновь прогонишь? — она стояла на пороге и смотрела взглядом побитой собаки, от которого становилось не по себе. — Проходи. И она вошла… Вошла в его квартиру, в его жизнь, в его сердце, и больше не собирался покидать его.  — Ты знаешь, что это неправильно? — Я знаю, Аркаша, знаю. — И разница почти в тридцать лет тебя не смущает? — Ничуть. — Но почему? Я никак не могу тебя понять. — Тут не нужно понимать, а нужно почувствовать, — спокойно отозвалась она. — Мне не важен твой возраст, социальный статус и материальная обеспеченность. Даже если бы ты был толстым, старым или до ужаса ворчливым, я все равно выбрала бы тебя. — Мне чуть меньше пятидесяти, я и есть старый, ворчливый… — И все равно ты меня не понял, — покачав головой, улыбнулась она и сильнее прижалась к его телу. Он действительно ее не понял, но потом, когда они пройдут много испытаний, посланных судьбой, когда он потеряет ее, Аркаша все поймет и осознает все свои ошибки. А пока он крепко прижимал к себе худенькое тельце и старался смириться со всем.