#слежка

— Передайте, пожалуйста, соус. — Дайте Бао кто-нибудь детские палочки для еды, — Гаи демонстративно прикрывает глаза ладонью, не в силах смотреть на мучающуюся, не оставляющую попыток малышку, уже успевшую простить всех и вся до приезда старшей сестры, матери и тёти. — Боже, Бао, отложи эти палочки, тебе ещё пока рано ими пользоваться. — Мне всё ещё интересно, что этот не очень воспитанный молодой человек делает в нашем доме? — мать Юнги, миссис Мин, поворачивается в сторону в момент растерявшегося – и без того чувствующего себя не в свой тарелке – Чона. — И тем более так спокойно сидит за семейным столом, — она делает особый акцент на «семейным», заставляя всех замолчать, а Бао бросить попытки казаться повзрослевшей в глазах старших вместе с китайскими палочками. — Тётушка, — Гаи успокаивающе улыбается в надежде, что это поможет изменить отношение немного враждебно настроенной женщины в лучшую – хотя бы нейтральную – сторону. — Это, в первую очередь, друг Юнги и мой друг тоже. А во вторую — он напарник брата по работе. Тем более, тётушка, ты хотела, чтобы у Юна появился хороший, преданный и надежный друг. — В таком случае ему стоило завести собаку, — теперь же мать Гаи, миссис Пак, не чувствуя нотки серьезности данной ситуации — что всегда было нормой как в молодости, так и сейчас, — по-доброму хихикает на другой стороне стола. — Тяв-тяв! — пародируя какую-нибудь писклявую собачонку, она вновь заливается смехом, чем заставляет Бао надоедливо и раздражающее повторять «тяв-тяв» несколько последующих минут. — Это не смешно, Джису, — миссис Мин заставляет свою сестру остановиться и выпрямиться. — Когда Юнги было двадцать лет, то я действительно мечтала, чтобы у него появился хотя бы один-единственный хороший друг. Теперь же я думаю, что друзья — это то, чего не должно существовать в тридцать, даже если их никогда не было и стоило бы завести ради опыта и «на всякий случай». Разве не так? Когда мы молоды, мы всегда думаем, что будем со своими друзьями вечность: будем постоянно видеться, вместе ходить в кино, гулять и так далее. Но потом, как только появляется семья, на это просто не остается времени. Так было и со мной. Сначала я думала, что ничего страшного, вот Юнги исполнится хотя бы годика два или три, у меня будет уже меньше хлопот и всё такое, и мы начнем гулять так, как было раньше. Но потом у моей подруги появился муж, она сменила работу на более сложную, но прибыльную. Тоже родила ребенка, и теперь у неё не было на меня времени. Затем Юн пошёл в школу, мне нужно было с ним заниматься, готовить, убираться и при этом работать. Потом был подростковый возраст, с которым мне пришлось справляться. Потом я работала на двух работах, чтобы помогать ему. А затем появилась Бао. А когда вырастет Бао, наверное, я просто буду слишком стара для того, чтобы ходить в кино, гулять и общаться. — Слишком много откровений, Даён, — миссис Пак слабо улыбается, но при этом в этом жесте каждый за столом видит некоторое сочувствие и понимание. — Видимо, ты просто устала за сегодня, да и то якобы безалкогольное пиво, наверное, всё-таки было лишним. Да и твой пример про семейную жизнь вряд ли сейчас у кого-то вызвал желание действительно жениться или выйти замуж. — Ведь так всё и есть. Если не так, то ты либо плохая мать, либо у тебя просто нет детей. Гаи хочет что-то сказать, но замолкает, решив, что вряд ли сможет побороть как настрой своей матери, склонной к более оптимистичному образу жизни, так и мнение миссис Мин, которая, по идее, должна была умереть от хронической усталости и нервных срывов ещё четыре года назад, если учитывать все её рассказы и жалобы на жизнь. — Ой, да неправда. Хватит преувеличивать. Ты просто сама себе это сказала однажды и решила, что так и есть. Всегда можно найти выход. Например, хотя бы ходить к друг другу в гости со своими детьми. Ну да, как раньше уже вряд ли получится, но это не значит, что друзья остаются за пределами «в паспорте уже двадцать девять». — Хорошо, закончим на этом, — женщина обрывает сестру, поняв, что не хочет слушать то, что она ещё скажет. — Мы начали с одного и закончили другим. Я имела в виду то, что сейчас Юнги нужна семья. Или хотя бы девушка. — Мам, прекрати. — Что прекратить, Юнги? Ах… Ладно. Потом поговорим. — Надеюсь, теперь никто не будет мне мешать спокойно принимать пищу, — Гаи слабо улыбается, наблюдая, как миссис Пак и миссис Мин согласно кивают. — Спасибо. Всем приятного аппетита. Спустя сорок минут оживленной беседы по поводу того, что Гаи была бы не против побыть аниматором весь следующий день и повеселить родню за деньги старшего брата, все разбегаются в разные стороны под видом невыносимой занятости, лишь бы избежать участи прикоснуться к лежащей в раковине грязной посуде. Миссис Мин говорит, что, кажется, переборщила с алкоголем, хотя Гаи прекрасно помнила, что покупала ей безалкогольное пиво; миссис Пак жалуется на высокое артериальное давление и скоро пропадает из виду; от Бао помощи ровно столько же, сколько пользы от сигарет и наркотиков; Чонгук как гость и так достаточно сделал за сегодня, и просить его было бы просто-напросто неправильно и невежливо. Юнги тоже не горит особым желанием стоять у раковины и возиться в средстве для мытья посуды, но отправляет сестру отдыхать после нескольких часов готовки и терпения общества двух достаточно старых и пришедших из другого поколения женщин, готовых вынести мозги кому и когда угодно. За окном уже становится темно, и Бао вскоре засыпает в гостиной под включенную по телевизору программу про животных, пока миссис Мин всё ещё строит из себя опьяневшую особу, а её сестра давно спит на кровати. В квартире в мгновение становится слишком тихо и по-семейному уютно; Мин даже успевает забыть все произошедшие сегодня разногласия и споры по поводу его личной жизни, не с той стороны лежащего мыла в ванной и прочей ерунды, которая как была основной частью семейной жизни, так и не играла особой роли одновременно. Юнги мажет надетый на него фартук в пене, пока одна из тарелок выскальзывает из его рук и летит к другим, в ту самую грязную кучу посуды, которая медленно, но верно подходит к концу. Чонгук, занимающийся вытиранием уже чистой утвари, на мгновение замирает, скользя взглядом по тяжело вздыхающему, выглядящему сейчас ещё больше по-домашнему, чем с утра, старшему. Это заставляет Чона по-доброму, но всё-таки с некоторыми нотками насмешки ухмыльнуться и отставить очередную сухую тарелку в сторону. — У тебя очень интересная семья. — Не напоминай, — Мин наконец-то выключает воду и развязывает фартук. — Иногда они меня бесят, и это «иногда» проявляется чаще всего в наших взаимоотношениях, но при этом я всё равно люблю их. Мама любит доставать меня с личной жизнью и по всем возможным мелочам, но при этом без этих странностей она бы просто-напросто не была моей матерью. На старость лет вообще, кажется, сошла с ума и взяла из приюта Бао. Младшая, кстати, об этом ничего не знает, поэтому… Ты понимаешь. Сначала я думал, что это бред, но потом принял её как родную сестру. И… Хоть она и вовсе на меня не похожа, манерами полностью напоминает Гаи, — парень окончательно освобождается от фартука, вешая его на специально предназначенный для этого крючок. — Тётушка Джису — отдельный вид комедии, как и её муж. Подобные «тяв-тяв» и другие вещи такого рода от неё не редкость. У неё специфичное чувство юмора, и не все его понимают, но без этого она бы не была той тётушкой, какой я её знаю. Гаи тоже странная, учитывая её импульсивность и резкость во всём. Бао… Это Бао. Маленький и миленький тиран. Да и ты сам теперь многое знаешь. — Думаю, ты хороший сын, племянник и брат, — Юнги может заметить, как губы Чонгука потихоньку растягиваются в улыбке, рисуя линию искренности и некоторого счастья на его обычно каменном лице. — И да, я не знаю как… В общем. Чёрт! Короче… — Я уже простил тебя, можешь не выдавливать из себя эти слова, — Юнги облокачивается спиной на стену рядом с раковиной и стоящей перемытой посудой и слабо, совсем по-доброму и даже как-то немного радостно улыбается сквозь усталость. — Знаю, что тебе тяжело. Вообще во многом «человеческом» тяжело. — Да, но всё равно… Я… Чёрт! Блять! Сука! Ненавижу! — срывается, задыхается, пытается снова. — Ладно. Это, правда, сложно. Юнги смеётся — без какой-либо злобы; просто Гук выглядит разгневанным и раздраженным по такой, как кажется ему лично, глупой причине; у младшего проскальзывает лёгкий, словно цвета цветущей сакуры, румянец, заставляющий Юна отчетливо чувствовать бьющееся в груди всё быстрее сердце. — Не матерись так много. Это может услышать Бао. А ещё хуже, если это услышит моя мать. Тогда тебе точно придется собираться за десять секунд и убегать отсюда как можно скорее. — Говоришь так, будто хочешь, чтобы я остался, — Гук делает несколько шагов вперёд и сканирует взглядом легко пожимающего плечами парня. — Тебе и так чинить эту микроволновку или покупать новую. — Да ладно, зачем такие заморочки?.. Я просто куплю ещё один фен. Юнги чувствует чужие теплые и приятные до невыносимости, до дрожи в ногах объятия. В них хочется закутаться, словно в мягкий удобный плед или лучи весеннего солнца, в излюбленный зимний шарф; эта атмосфера отдаёт нотками горячего шоколада после долгой ходьбы по дорогам покрытого морозом и инеем города. — Прости, — совсем тихо, почти неслышно; у Чонгука неимоверно приятный, сниженный до шёпота голос. — Тогда… Я… Это сложно. — Ладно, сейчас достаточно даже одного «прости». Я понимаю, это сложно. Чонгук притягивает старшего ближе, чувствуя руками его вдруг ставшее горячим тело и покрывшуюся мурашками кожу; приятный запах съеденных на ужин кексов и фруктового чая. Он пытается прижаться как можно сильнее, пропустив Юнги сквозь собственные лёгкие, впитать его в кожу и пустить по венам вместе с синими-синими китами, о которых так много пишут в этих статьях про одиночество. — Я… Я… Юн впервые видит Гука таким неуверенным, не знающим, что делать, но при этом не строящим из себя героя, способного разобраться со всем и сразу; не выставляющего из себя подростка, который не понимает и не хочет понимать. Чтобы делать шаги навстречу друг другу, им нужно хоть иногда быть просто собой. — Знаешь, хватит с тебя откровений на сегодня. Нельзя сделать всё и сразу. По крайней мере, я так считаю. Не подумай, что я сейчас пытаюсь тебя поддержать или что-то такое из сопливого, но… Да. Я рад и «прости», — Мин ухмыляется в ткань чужой одежды, ощущая, как руки младшего постепенно отпускают его. — Эй, я не имел в виду объятия!.. Чёрт, я сказал это вслух! — Ага, сказал, — Чонгук пытается съязвить, но мозг затуманен просто бешеными ударами сердца, что, кажется, надеются разорвать его рёбра и всю грудную клетку. — Придурок. Юнги не успевает придумать ответ, открыть рот для последующего возмущения или сделать что-то ещё, когда сухие, но теплые губы Гука оставляют отпечаток, словно горящую теперь румянцем отметину на его щеке. Юн не слышит ничего вокруг; всё его тело заполняет работающее в режиме «аллегро» сердце; аромат Чонгука, и звук телевизионных помех где-то в ушах, в горле, в сердце. Чонгуку тоже кажется, что он везде и сразу, но не здесь, не в этой квартире со сбившимися в одну непонятную кучу ароматами, с родственниками своего «непонятно кого» и с этим самым «непонятным», щёки которого буквально готовы взорваться от избытка зародившихся в груди эмоций. Младший определенно солжет, если скажет, что понимает, что делает в данный момент; ему кажется, что тело живет отдельно от его и без того затуманенного словно алкогольной дымкой разума. Это странное и просто-напросто непонятное чувство остается легкими покалываниями на кончиках пальцев, спазмами в животе и трясущимися, готовыми согнуться в любой момент коленками вкупе с дрожащими руками, что застыли на чужих плечах. — Это… — Юнги, правда, пытается говорить, но не выходит от слова «совсем»; ему не хватает воздуха, и он понятия не имеет, что сказать и стоит ли говорить хоть что-то. — Пиздец. — Эм… Да-ага? Ну, это… и… — Пиздец? — Пиздец. Вот и поговорили. Мин даже не знает, хотел бы он пролетающих мимо белых голубей, ясное голубое небо, шум моря за спиной и аромат свежей выпечки; хотел бы, чтобы всё это одно сплошное «спонтанно» превратилось в нечто большее, во что-то, что могло бы называться с прилагательным «романтичный» или пожелал оставить всё так: с кухонным столом, чистыми мокрыми тарелками рядом и уже испачканным фартуком. Наверное, всё-таки последнее. — Я… Слушай, прости… — младший выдыхает в попытке собраться с мыслями и вновь накинуть на себя этот непробиваемый флёр холодности и всемирного, порой даже раздражающего спокойствия; ему так легче. — Мне пора домой. — Да, мне тоже, — Юнги кивает на автомате, не зная, что сказать, и только сейчас понимает, каким идиотом он является на самом деле. — Да, жаль, что ты уже дома, правда? Юн узнает такого Чонгука — холодного, до безумия саркастичного и не знающего, когда стоит остановить свои насмешки, что медленно перешагивают порог к «постиронии». Но знает и другого — понятия не имеющего, что стоит сказать, растерянного, смущенного и просто-напросто искреннего мальчика-подростка, не считающегося с поставленными в паспорте цифрами. — Ну… Э-э-э, встретимся на работе? — старший внимательно следит, как Чонгук уже оказывается на пути к входной двери его квартиры. — И… Мне добраться тогда самому до дома той мадам, или ты заедешь и… — трудно подбирать слова, и Юнги просто сдается, надеясь, что Чонгук поймёт. — Будет немного странно, если возле дома, где обычно всё тихо и мирно, будет стоять никому неизвестная машина. Если эта девушка действительно встречается с Джином, а она встречается с Джином, то она прекрасно знает о всевозможных методах предосторожности. Заметив какую-ту левую тачку, она обязательно сообщит об этом кому-нибудь, кто сможет с нами разобраться, — Чонгук становится совсем иным человеком, забывшим обо всём, кроме дела, когда разговор заходит о работе. — Придется доехать до определенного места, где машина будет не так заметна, а затем уже добираться пешком. Ещё нам нужно где-то устроиться так, чтобы ноги не затекли спустя полторы минуты, а она сама не заметила нас, двоих идиотов, уже через минут двадцать. А ещё не знаю, даст ли нам эта слежка хоть что-то или нет, но попробовать стоит. В любом случае у нас нет ничего другого, как её адреса. Кстати, спасибо Гаи. Она действительно молодец. — Ты впервые в жизни кого-то похвалил. Достижение, — Юнги говорит это одновременно с чонгуковским брошенным на прощание «я ушёл», и тяжело вздыхает, понимая, что они вновь нашли друг другу повод для самобичевания.

***

— Дерьмо. — Олень. — Недомерок. — Козёл. — Лицемер. — Ре… Ро… Ладно, сдаюсь, — Юнги опирается на ещё не затекшую руку и тяжело вздыхает, прекращая бестолковую игру. — Ты мне даже в «словах» проиграл, о чем можно вообще говорить, — Гук довольно хмыкает, словно ребенок, наконец-то обыгравший взрослого. — Кроме того, что ты, как обычно, впрочем, неудачник. — У меня затекла нога, потому что ты на ней сидишь, жирная задница, — Юнги старается пошевелить онемевшей ногой в тщетной попытке скинуть с одной из своих конечностей эгоистичную, слишком ценящую себя особу. — Подвинься, я уже не чувствую ногу. — А не надо было изначально садиться туда, где я приметил место. — По-твоему мне надо было сесть на муравейник? Тебе совсем не жалко человека, который с тобой работает? — Юн пытается дотронуться до окаменевшей ноги пальцами руки, но в итоге чувствует лишь легкое покалывание. — У меня кровь уже не поступает. — Заткнись, ты нас выдашь, — сквозь зубы цедит младший, всё ещё прерывая любые попытки напарника скинуть его на землю. — Если я тут умру, то я по-любому выдам нас, по крайней мере, запахом мертвечины. — Ты всегда так пахнешь, так что ничего особо не поменяется. Чонгук чувствует резкий, являющийся неожиданным удар по голове и, находясь буквально в метре от выстроенного муравейника, почти что приземляется на него передней частью тела. От верной смерти в муках и злой участи его уберегает лишь неизвестно откуда взявшаяся удача и, наверное, нежелание танцевать судорожный нелепый тектоник в кустах перед чужим домом и сидящим рядом старшим, запас шуток у которого после данного происшествия стал чуточку лучше в отличие от жизни его бедного напарника. — Мин Юнги, скажи честно, ты так сильно хочешь умереть? — В том-то и проблема, что не хочу! — потирая наконец-то начавшую нормально функционировать конечность и чувствуя отвратительные покалывания, огрызается старший. — Ты только и делаешь, что думаешь о себе. Хоть раз в жизни перестань быть настолько эгоцентричным и послушай тех, кто якобы крутится вокруг такой великой звезды как «Чон Чонгук». — Если тебя что-то не устраивает, то пиздуй, — бесцветный тон и в тон ему каменное лицо. — Я никого и никогда не держал. И в этот раз не буду. Не хочешь возиться с эгоцентричным ребенком — пожалуйста, никто не просит. Можешь идти. Юнги замирает, потому что — о чём он сейчас говорит? О работе или о том, что обычно действительно мучает его, когда никого нет рядом и другом служит лишь одиноко включенный ночной светильник? И Мин впервые понимает, что никогда не слышал, чтобы младший говорил про друзей, девушек или парней, про родителей или братьев и сестёр. Разве он имеет хоть что-то, кроме своей изнуряющей, но любимой ему работы и бесценного сна по особым праздникам-выходным? — Я не это имел ввиду. — Да теперь уже плевать. Смотри лучше по сторонам, чтобы ничего не пропустить, — Чон еле-еле проглатывает желающее вырваться из уст раздраженное «идиот» и прикрывает обиду тяжелым вздохом. — Не хочу просто так испортить себе вещи в грязи и при этом ничего не найти. Юнги не успевает недовольно хмыкнуть и, поборов любое желание ответить что-нибудь острое и перечеркнув чертову гордость, слышит проносящееся словно по воздуху, дающее началу хаосу «Вот они!». Затем — бег, болящие от изнуренности ноги, бешено колотящееся сердце и будто разрывающиеся на маленькие осколки лёгкие. В горле словно застыли остатки крови, привкус металла остаётся на кончике сухого, переставшего быть влажным от слюны языка. Чонгук не сдаётся, продолжая бежать впереди, пока Юнги уже не может справиться с этой чертовой бесконечной дистанцией без старта и финиша, где вряд ли кто-то из них двоих окажется победителем. Бегая по кругу и не имея какой-либо возможности убежать к машине, Юнги останавливается, пытаясь как можно четче рассмотреть эти огромные черные силуэты телохранителей в форме, бегущих за ним. Двое других из четырех куда-то пропали, наверное, теперь следуя всё ещё за продолжающим бег по кругу младшим. Но Мин устал: у него уже нет возможности передвигаться и как-то сопротивляться неизбежному, когда дорогу перекрыли, а их машина припаркована так далеко, что нет даже желания вспоминать, где именно. В голове — бардак; на голове — беспорядок; в лёгких — вакуум. Его руки скованы словно живыми браслетами этими неизвестными мужчинами, в то время как сердце заходится в бешеном вальсе. — Ты что делаешь?! — слишком грубый надрывной голос незнакомца словно режет Мину перепонки, заставляет набрать в легкие как можно больше воздуха. — Ты, мелкий гаденыш, ты за всё ответишь! Отвечай сейчас же! Что ты тут делаешь со своим дружком?! А?! Я кого спрашиваю?! Юнги не столько боится ответить хоть что-то, сколько просто понятия не имеет, что говорить. У него нет сил, и он просто-напросто чертовски устал. Видя очертания сгорбленного, пойманного двумя другими амбалами Гука, Юн теряет последнюю надежду на спасение и покорно опускает голову, желая лишь одного — проснуться и понять, что всё это было просто ужасным сном. Но самая главная проблема — Мин Юнги даже не засыпал. Они не знают, что им делать, честно. Чонгук старается держаться гордо: брыкается в чужих руках, тщетно пытается выкрутиться, но находит лишь бóльшие неприятности в виде сильного удара чуть ниже груди. Юнги же похож на тряпичную куклу, что не сопротивляется ни одному приказу кукловода. Он понимает, что даже если очень захочет вырваться и сбежать, то не сможет этого сделать. Впрочем, как и Чонгук, заключенный между выглядевшими как два огромных шкафа охранниками. Юн делает спокойные шаги вперёд, получая лишь легкие толчки в свои стороны и чувствуя себя более, чем просто униженным; Гук же огрызается, что-то выкрикивает и пытается сохранить свою гордость, хотя на самом деле простуживает её жалкие безликие остатки. Он матерится на всех известных ему языках, а это как минимум три, толкается, пытается драться и вывернуться, но как итог — всё ещё не отличается положением от смиренно идущего рядом напарника. — У вас большие проблемы, господа, — саркастично, со злой насмешкой бросает один, пока другие заливаются счастливым смехом. — Вы хоть знаете, чем карается подобное поведение по отношению к нашей Госпоже? — Госпоже? — едко подмечает младший, наконец прекращая любые попытки вырваться на волю. — Может тут ещё и крепостные крестьяне имеются? — А ты, мелкий, — самый серьезный из четырех язвительно цокает языком и хмыкает, пока линия улыбки рисуется на его лице синонимом презрения. — Мелкий… За всё хорошее получишь, как только Госпожа Пак решит, что с вами обоими делать. Мин даже представить себе не может, почему Чонгук всё ещё шутит, язвит и пытается как-то держаться, когда итог событий и так понятен; никому не нужно ничего объяснять, когда одни полностью находятся во власти других. Проходя один метр за другим и шагая по мрачному коридору, они наконец-то оказываются в странно, но красиво оформленном помещении. Здесь светло-красные прозрачные шторы на огромных, занимающих половину одной стены окнах, крупный деревянный стол с разложенными по папкам бумагами и дизайнерской настольной лампой цвета слоновой кости, палас, несколько нейтральных картин, стоящий рядом со столом стул из того же дерева и больше ничего, что могло бы броситься в глаза даже при детальном осмотре. — Госпожа, — телохранитель не кричит и даже как будто не обращается к кому-то конкретному, а просто утверждает. — Как вы и говорили! Мы их нашли. Из-за одной из штор, что прикрывала утонченный юный силуэт, появляется та самая уже несколько раз упомянутая в диалоге Госпожа. На ней строгий классический костюм черно-белого цвета и туфли на среднем каблуке, что дает ей ауру серьезности и некого величия, отсутствующего в их первую встречу с командой «слежки», что сейчас, будучи стоящими на коленях и не имеющими права поднимать головы, покорно сохраняли молчание. — Вы опять ведете себя как в средневековье. Чему вас только учили? — Юнги узнает этот голос; девушка же разочарованно вздыхает и раздраженно машет рукой в сторону «слежки». — Вы уже выяснили, что они хотели? Или что намеревались сделать, ошиваясь рядом с моим домом? — Э-э-э… Не-е-ет, — по очереди, создавая ненужный шум, но тем самым немного расслабляя обстановку, тянет каждый из стоящих перед своей хозяйкой амбалов. — Мы решили, что будет лучше, если Вы сами расспросите их обо всём, что Вас интересует. — Как обычно, неверное решение, — её лицо искажается в гримасе раздумий, и девушка ещё пару секунд молчит, прежде чем произнести хоть слово. — Так… Ладно. Поднимите уже головы, хочу лично посмотреть в глаза тем, кто решил, что вежливо заявляться ко мне в гости, но не здороваться. Реакции не последовало. Юнги понимал — его определенно узнают, а Чонгук — он был собой, просто гордым собой. — Да ладно, — усталость читалась в каждом произнесенном ею слове. — Мне некогда с вами возиться так долго, это утомляет. Либо вы говорите, что тут забыли, либо вас заставят это сказать. Выбирайте. И делайте это как можно быстрее, пока я не выбрала второй вариант развития событий за вас. Молчание, длившееся больше, чем полминуты, прерывает первый удар, пришедшийся куда-то в грудь, живот, руку и спину; удары становятся сильнее, боль нарастает с каждой секундой, отдаваясь по всему телу ноющими разрядами молний. Юнги сворачивается в клубочек подобно эмбриону и надеется спасти хотя бы жизненно важные органы, хотя и понимает, что эти четверо вряд ли нуждаются в их трупах. — Оу, — театрально, но при этом пытаясь скрыть слишком явные нотки наигранности, тянет незнакомка. — Так я знаю этого милого мальчика. Сколько тебе? Хотя неважно. Тот маленький пушистый официант, успевший извиниться сто раз в то время, как я лишь один раз набрала в лёгкие воздух. Удивительный малый. Только жалко, что больше никогда я тебя там не видела. Какое совпадение!.. Так кто вы? И что вы хотите? За тишиной следует одобрительный кивок юной госпожи, разрешающий дальнейшие издевательства, а затем — рассеченная губа, кровь, стекающая из носа ко рту и пропитывающаяся своими отголосками вкусами на кончике языка; и вновь удары, куда только могли дотянуться чужие, словно созданные для драк руки. — Я же сказала, что вы заговорите со мной в любом случае. И плевать, будете ли вы делать уже полумертвыми, пытаясь вымолвить хоть слово или начнете прямо сейчас, сохранив зубы, почки и рёбра, — её голос был стальным, безжизненным и походил на какую-ту компьютерную программу, просто озвучившую нажатые на клавиатуре клавиши. — Отвечайте! Я повторю ещё раз для таких гордых или просто тупых людей, как вы: вы всё равно – совершенно в любом случае – будете со мной разговаривать, хотите вы этого или нет. И лучше вам начать делать это прямо сейчас, пока вы не начнете шепелявить и плеваться собственными слюнями из-за отсутствия половины зубов. — Мы… — Юнги решает начать первым, потому что не может выдержать оказанного на него давления; ему хочется плакать, и парень даже всхлипывает в попытке уменьшить разносящуюся по его телу единым импульсом боль. — Я… И только сейчас Мин понимает, что и понятия не имеет, что ему стоит сказать. Правду? Но если это будет правда, то всему их делу, всей их работе настанет конец. — Мы надеялись увидеть тут вашего отца, — спустя достаточное количество времени, отведенное на более детальное изучение комнаты, Чонгук наконец-то решается ответить; его глаза зависают на фамильном гербе, про который он знает даже больше, чем просто достаточно, и, смотря на характер этой юной, но уже сейчас будучи бессердечной в своём деле особы, снова убеждается в своей правоте. — Нам нужно обсудить с ним кое-какие дела. — Дела?.. Так зачем же вы бегали от моей охраны, раз могли бы просто объясниться с ними? — Они проявили агрессию, решив схватить нас. Мы посчитали их угрозой, поэтому, естественно, решили не связываться с этими людьми. — Но всё-таки пришлось, — довольная улыбка не сходит с её лица; девушка прекрасно знает, о чём говорит. — Но даже если так… Если бы вы действительно хотели что-то обсудить с моим отцом, то знали бы, что он уже давно тут не живет, купив дом в другом районе города. — Мы — новая банда, и ещё не смогли наладить отношения с другими представителями, окрепнув на местах. Соответственно, сведения о местоположении Вашего отца являются устаревшими. — Даже если так… Предположим, что я поверила. Но… Почему для того, чтобы открыть рот, вам понадобилось больше, чем пятнадцать минут и около двадцати пяти ударов для каждого? Или вы вдруг потеряли память, всё это время страдали амнезией, а затем волшебным образом выздоровели? — незнакомка, будучи удовлетворенной своим ответом и словно таким образом бросая вызов, скрещивает руки на груди. Гук молчит, пытаясь подобрать нужные слова. Юнги же сохраняет тишину лишь из-за банальной моральной усталости и боли, так и окаменевшей на всём его теле; он и понятия не имеет, зачем тут и что с ним будет дальше. На самом деле, теперь не хочется ничего, как закрыть глаза и открыть их ранним утром в собственной кровати под аромат приготовленного кофе и блинчиков. — Стоило убедиться, что передо мной именно госпожа Пак, а не кто-то, кому бы не стоило доверять, — Чонгук произносит это даже как-то слишком уверенно; в его голосе не проскакивают нотки неуверенности или дрожи, словно заставляя поверить всему, что он сказал тогда, сейчас и скажет позже. Но его лицо, сейчас опущенное вниз и на первый взгляд не передающее ничего, кроме спокойствия, на самом деле дает сидящему рядом на коленках старшему прочувствовать это отчаяние, запечатленное в маленьких морщинках возле глаз и опущенном уголке губ, манере поведения, скованных жестах – во всём. — А я не доверяю вам. Если вам действительно нужен мой отец, то вы найдете способ с ним связаться самостоятельно, без моей помощи. А если нет, то я искренне надеюсь, для вашего же блага, что я больше никогда в своей жизни не увижу вас. Я не знаю на сто процентов, правда ли то, что вы сказали или нет. Но меня не будет это волновать, если больше никогда моя жизнь никак не пересечется с вашей, — госпожа Пак тяжело вздыхает, переводя взгляд на стоящих позади журналистов мужчин. — Отведите этих двоих отсюда и тщательно обыщите перед тем, как выбросить. Да, и по дороге к выходу напомните им, что любое упоминание о том, что здесь произошло, не сыграет им на пользу. А теперь — оставьте меня одну. Мне нужно заняться документацией. Кажется, Чонгук наконец-то понимает истинную причину для сохранения этих отношений в тайне от общественности: вряд ли бы сладкую парочку, состоящую из известного, любимого большинством айдола и дочерью прославившегося участника одной из криминальных группировок, оставили в покое; да и сам факт упоминания этой девушки где-то в изданиях оказался бы просто сенсационным. Во владениях, купленных ей отцом, и своём настоящем облике, она не была похожа на ту самую миловидную, не знающую, что ей делать и куда бежать от смущения девушку с красиво уложенными волосами. Будучи стервозной, резкой и холодной в отношении других людей, она не нуждалась в представление своего родства; эта фирменная, присущая старшему Паку полуулыбка, передалась ей по наследству. Даже будучи группой «слежки» с определенными специфичными, не присущими другим журналистам умениями, они понимали, что им не остаётся ничего другого, как только покорно перебирать ногами всё по тому же длинному коридору с однотонными, сливающимися в одно непонятное нечто стенами и небольшими светильниками наверху. Умственные дилеммы решали сами себя, внутри шли мозговые штурмы, пока тишина сопровождалась грубыми толчками в спину. Мышцы болели от продолжительного бега, заставляя ноги непроизвольно сгибаться в коленях при каждом последующем шаге; Юнги ненавидел это чувство так же сильно, как и спокойно идущего рядом Гука, у которого такой вид спорта, кажется, уже давно стал привычной частью его жизни. «Неужели для него это нормально? Неужели он может так спокойно лгать, хоть и понимает, что это выглядело в этот раз и правда нелепо? Почему он выглядит таким собранным, черт возьми, когда я готов упасть прямо здесь и продолжать разлагаться!» Лицо младшего выглядело сосредоточенно, и складывалось четкое ощущение, что этого юного, но знающего своё дело журналиста уже давно не было в этом мире. Его мозговой штурм медленно переходил черту сумасшествия, тем самым расставляя по полочкам ранее имеющиеся, но не так ценящиеся факты: та самая, ранее играющая огромную роль в их деле «Сова», принадлежала господину Паку. Вот почему Джин останавливается там, вот почему не брезгует спускаться со своих специально выкрашенных для него в розовый небес и посещать на первый взгляд непримечательные банкеты, вот почему, чёрт возьми! Чон ненавидит себя, не желая прощать такую тупую ошибку: почему он не проверил раньше, не потянул именно за эту ниточку, а вместо этого посчитал владельца не интересующей их в этом деле персоной. Совершать ошибки естественно? Да. Но парень говорит это всем, кроме самого себя; позволяет всем падать, резко вставать, снова расшибать колени в красные чернила и плакать в и так пропитанную слезами «жилетку», вновь подниматься и следовать вперёд, но не себе – себе никогда. Грубые руки телохранителей обыскивают его карманы, но там, кроме как парочки конфет и использованных билетов в кино, впрочем, как и у старшего, не находится ничего ценного. И это оказывается единственным, что спасает их от окончательного разоблачения. Очередной толчок, говорящий о продолжении ходьбы, приходится в затылок. Гук еле-еле сдерживается, чтобы не ответить колкостью, привычным ему сарказмом и вывернуться из хватки для дальнейших препирательств; его гордость осталась где-то за пределами этого дома. И, если честно, ему впервые за всё это время хочется по-настоящему – без всякого присущего некоторым особам драматизма – плакать; просто так, сидя в своей любимой служебной машине с запахом конфет и горького кофе, смотря на грязные запотевшие окна и свет ночных фонарей, пробирающийся сквозь пелену осевшей кругом пыли. Улица встречает их громким звуком резко открывшейся двери, просочившимся в полумрак коридора дневным светом и свежим воздухом, полностью заполнившим лёгкие. Проходит буквально несколько секунд, за которые они успевают оказаться за пределами особняка и несколько раз подумать о неправильности этой пришедшей им недавно в голову затеи. На ровной дороге, где сухой костлявый асфальт греется под ярко светящим солнцем, расколото-разбитая, полностью изувеченная камера теперь не знающего, что им делать и говорить, Чонгука; с такой предосторожностью оставив её в ближайших зарослях, он и подумать не мог, что в любом случае лишится того, чем дорожил всё это время. И то желание о бесконтрольно льющихся по щекам слезах становится всё отчаяннее, всё необходимее, постепенно превращаясь из сидящего в мыслях «хочу» в самое настоящее, происходящее в реальности «есть». — Это… Гук… — Юнги пытается говорить как можно тише и успокаивающе, пока в голове самый настоящий, смешивающийся со словами поддержки хаос. — Слушай… — Замолчи! — по слогам, не столько зло, сколько холодно, с опустившимся на сердце камнем. — Я не хочу говорить сейчас. Чонгуку больно; ком обиды застревает в глотке и царапает, царапает его вместе с другими, будто сжавшимися в единое нечто органами. Словно приступ тошноты накрывает его с головой, душит и сковывает металлическими тисками в области вздымающейся от рваного дыхания грудь; темные океаны печали застывают в темно-синих, подобно рекам на географических картах, венах. Он держит в руках то, чем только и мог дорожить всё это время; то, чем жил и дышал; то, в чём находил повод вставать по утрам, чистить зубы и делать шаг в новый день. В его руках не камера или поломанная надвое, как и его взгляд, карта памяти; в этих трясущихся, вспотевших от желания закрыть глаза и больше никогда не просыпаться ладонях целая история дружбы, искренней гармонии и улыбок, автопортрет потери и повод для воспоминаний и тяжелых вздохов по особо одиноким ночам; в его руках красиво, но печально, словно ярко-красный закат с ржавеющим на фоне солнцем, закончившаяся история одного парня с квадратной улыбкой. — Да ладно, Чон! Купишь новую! — Юн бросает это, потому что хочет что-то сказать, но и понятия не имеет, что младший желает услышать; Чонгук же отвечает ему злым, пропитанным разочарованием взглядом и хочет умереть от давящей на глотку обиды с переплетением нитей неудачи и разбитых, словно стекло, воспоминаний. — Это не так уж и страшно… Этот парень остался только в его воспоминаниях: затаился звенящим смехом, теплыми прикосновениями дождливой осенью и отголосками любимого им бананового сока. Он существовал в своей улыбке, эмоциональных жестах и порой неловких выпадах, неубедительно сказанных словах; в фотографиях на фотоаппарате; в местах, где асфальт всё ещё помнит его неуверенные шаги и радостный смех вместе со свистящим ветром. Гук не привык показывать такого себя: слабого и не способного ответить что-то едкое, холодное и отстраненное с таким же впору каменным лицом. Он просто-напросто устал; нет сил строить из себя того, кем он является лишь наполовину. Чон — самая настоящая «обратная сторона Луны», которая медленно открывается смотрящему на него с широко открытыми, полными испуга в неправильности своих слов глазами старшему. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! — Чонгук пачкает колени в лежащей на асфальте пыли. — Не говори ничего, если не знаешь причину! Неужели так трудно это понять?! Неужели так трудно заткнуться? — Чон, издательство обеспечит тебе новую камеру… Все нужные вещи для работы у нас есть на компьютере, включая все фотографии и… — Не все! — этот вопль похож на самый настоящий крик пытающейся держаться над землей и не разбираться о скалы чайки; противно, с примесью неизмеримой и оставшейся темно-синим осадком где-то на опустившихся уголках губ печали. — Что? — Неважно, — парень прикрывает глаза в надежде успокоиться. — Пошли к машине. Его голос вновь становится спокойным, пока внутри проливные осенние дожди.