Smoke

      Чонгук не помнит те моменты, когда ронял хотя бы одну слезу, он не знает, как мокрая свежая струйка обжигает кожу щеки, щиплет неприятно, он не в курсе, как она, уже наполовину высохшая, прилипает и не дает нормально морщить нос. Может быть, когда-то, в далеком детстве, маленький Гукки рыдал, размазывал сопли по всему лицу, но только не сейчас. Чонгук уверен, в сознательном возрасте, он ни разу не плакал. Даже, если его обижали, били, унижали до осыпавшихся валунов в сердце. Даже, если его бросали одного, уходили, предавали, Гук держался стойким оловянным солдатиком, сжимая с каждым разом только ладони в кулаки сильнее. Чонгук считает себя достаточно выносливым для этого, но в это же время самым слабым кажется. Иногда ему хочется закатить истерику, уткнуться носом в любимую подушку и кричать, кричать, кричать. Но он просто не может физически себе позволить, гордость бьёт молотком огромным, попадая прямо в уязвимую точку – это уже привычка, словно курение, наркотики, каждодневный секс, такая же вредная, скребущаяся кошкой с идеально заточенными коготками. Стискивает зубы, смеётся внутри себя, глубоко, припадочно. Повязал бы его кто-нибудь, напялил смирительную рубашку и прямиком в психушку отправил, а там таблетки, уколы, доктор скверный, достающий вопросами вечными. Или же просто наглотаться неведомых капсул, быть овощем в невесомости, не понимающим ни черта, а самое простое и забавное – в окно выйти с десятого-таки этажа, конечно, желательно выше, но и так сойдет. Чон много об этом думал, но все-таки решил повременить. Тем не менее он размышлял о кое-чём еще.       Вены резать – так круто, алая жидкость по запястьям стекает, не останавливается, украшает руки узорами случайными, аромат металла наполняет душную комнатку, звериные инстинкты наружу вынимает, выворачивает органы от эстетики волшебной, однако, противно не слабее. В ямках под ногтями она застревает, когда пальцами шершавыми проводишь по сосудам заметным, выделившимся. Чонгук мечтает кровь облизать, чтобы во рту привкус соли был, чтобы пить неимоверно хотелось, чтобы она обволакивала глотку, делала её грязной, однако, и очищала.       Гук так и не прикоснулся к себе ни разу. Он боится навредить, сделать что-то не так, ошибиться, ведь вторая, белая которая, сторона мечтает отрастить крылья, взлететь. Выше облаков, к самому космосу, вселенной бесконечной, звездам сияющим, сгореть на солнце, оседая серым пеплом. Вера с надеждой в союзе крепком обнадеживают, успокаивают, говорят жить, но одновременно убивают, бесы в их зрачках отражаются. У него апатические симптомы, а депрессия уже с осложнениями просачивается, поэтому Чонгук впивается ногтями в кожу мощнее, оставляет впалые ямки.       Он вываливается из мыслей своих мгновенно, когда слышит краешком уха, что вода на плитку уже плещется нещадно. Чонгук вскакивает, кран в секунду закрывает и выдыхает тяжело, хватается за скользкий бортик ванной, его легкие уже как губка, сжимаются в клетке грудной от выдоха, но разжимаются очень медленно, с весомыми усилиями. Дышать с каждым днем все сложнее, от этого хочется умереть еще больше. Просто взять и погрузится в оболочку без кислорода, туда, где лед касается совсем не холодно, туда, где проблемы только пленкой тело покрывают, не заползая в ядро души гнилой, затравленной.       Нет, Чонгук не болен, он полностью в норме, просто в ребрах застряло что-то взрывное, хрупкое, как фарфоровая статуэтка, однако, это всего лишь слепая иллюзия чего-то хорошего разбивается и вонзается точеными краями в плоть очерствелую. Давно она была горячая, слишком юная и наивная, пугала своей беспечностью. Вот и Гук такой же был несколько лет назад.       Не сейчас. И, наверное, никогда больше.       Его оковы сцепляют и морозят, когда он по полу идет босиком, шлепая по плоским пятнам луж. Берет одно полотенце, потому что только он в этой квартире. Потому что только он в своей жалкой жизни находится, никого рядом нет. Чонгук теребит волосы на затылке, отряхиваясь, и считает, что это дерьмо в нем никогда не кончится.       Чонгук не понимает искренне, когда в его жалком существовании начинают меняться мелкие детали, словно картинка выцветшего за года пазла развалилась, а сейчас заново собирается. Кто-то просто взял и ускорил скучный фильм, вырезал лишние кадры видеопленки, измельчив их на стройные полосы, выбросил на ближайшую свалку. Вроде это началось, когда Гук столкнулся с парнем незнакомым в магазине, тот налетел на него с разгону, бежал куда-то, раздражая слух шарканьем подошв своей обуви. Паренек тогда поклонился, мимолетно извинившись, сразу умчался в противоположную от Чонгука сторону, не забыв одарить его робкой, но нежной улыбкой.       Брюнет еще долго прокручивал, катал на скрипучей карусели в голове, образ того неуклюжего: волосы растрепаны и дыбом стоят, как у нахохлившегося воробушка, челка глаза большие прикрывает, сквозь эту пушистую решетку можно разглядеть зрачки черные - черные, до мурашек пробирающие, а плавный изгиб губ такой манящий, дурманящий немного, хочется попробовать на вкус, пройтись языком по карамели, оставляя мокрые следы.       

***

      Они встречаются снова через без двух дней неделю, в том же самом месте, у того же стеллажа с сухими завтраками. Сейчас Чонгук мыслит, что это судьба решила постебаться, похоже у нее выходит, потому что он ощущает фантомную боль от розг, вытирает алую фонтанирующую краешком футболки. Ищет формулу нужную, чтобы подставить составляющие и решить задачу сложную, в парне играет азарт и прирожденное любопытство, эти качества одолевают непроглядную темень между сухожилий. Чонгук хватает его за рукав безразмерной толстовки, замирает и ждет, незнакомец поднимает бровь в немом вопросе, но тут же его лицо расслабляется, он обнажает свои ровные зубы в забавном квадратном оскале, когда «Чонгук, надеюсь ты больше не врежешься в меня, как в прошлый раз» и протянутая ладонь для рукопожатия.       – Тэхен, Ким Тэхен, рад знакомству, — он просто бьет по ладошке, а-ля «дал пять» и изучает нового друга с головы до ног, у него интерес бешеный вырывается из плена длинных аккуратных пальцев.       И Чонгук готов поклясться, что слышал между слов: «Давай будем большим»       Именно с этого дня для Чонгука все становиться красочным, теплых таких оттенков, солнечных даже. Он не замечает, что сам открывает давно запертые двери в свой мир, туда, где вечная морозная пустыня из несбыточных мечтаний и сновидений ярких, где вьюга бушует странная, не снежная, а осадочно-мертвецкая. Все в пыль превратилось еще со времен средней школы, насколько Гук уверен. Чонгук желает насытится касаниями, забрать себе на хранение этого миловидного хёна, у него зарождается в сердце что-то необыкновенное, окутанное тайной, Гуку очень надо разгадать, отпереть сундук с огромным таким замком. Он не знает, что делать с этим новоиспеченным окрыленным чувством, которое протекает внутривенно и надламывает все кости.       Чонгук так себя никогда не ощущал.       Скорее всего это ненормально испытывать что-то к лучшему, к слову, еще и единственному другу, который спасает от очередной нахлынувшей депрессии только одним своим появлением у Чона в квартире, выхватывает у него все колюще - режущие одним лишь сообщением с пожеланием доброго утра или спокойной ночи. Латает все раны только легким поглаживанием угольной макушки, от которого Чонгук готов котёнком ластиться и мурлыкать на ушко.       

***

      Чонгук сильно волнуется. Тэхена нет уже около часа, обычно он никогда не опаздывает, слишком уж пунктуальный. Гук звонит уже раз десятый, если не двадцатый, метается по квартирке своей из угла в угол, пишет много в каток, спрашивает, где он вообще шляется. Чон боится за хёна, за своего хрупкого и мягкотелого хёна, поэтому он просто выбегает на поиски без куртки, хотя ветер во всю разыгрался, а город покрылся тенью от свинцовых облаков. Еще не ночь, но уже не вечер, парни планировали устроить первую у Гука ночевку с газировкой, смешанной с алкоголем, забавным фильмом и кучей всяких вредностей. А также вместе с постоянными улыбками и заливистым смехом, что Гуку несвойственно, однако, с Тэхеном другим быть просто нереально.       Он чуть не падает на лестнице, старается не устроить желанную встречу носа и бетонной ступеньки. Чонгук сбивает каких-то людей, заходивших в дом, но даже не окликается на их возмущения и громкие недовольства, парень бежит навстречу ему, на его остановку автобусную. Там нет ни души, лишь старый уличный освещает законную половину скамейки, он трескает непонятно, звук дрожащий издает, но работает. Гук быстро взором проводит по всем поверхностям и страх одолевает в нем все живое и ожившее. Его нет, Тэхена нигде нет.       Чон идет по пустому тротуару, мимо пролетают редкие машины на скорости, он вновь скрючивает пальцы, сжимает ладони в кулаки, в горле комок весомый образуется. Он звонит еще раз, наверное, в последний за эту ночь, гудки идут, растягиваются пластилином, и обрываются резко. Чонгук телефон отодвигает, смотрит на загоревшийся дисплей, а на дне антрацитовых глаз плещется радость вперемешку с облегчением.       Потому что Тэхен наконец ответил.       По ту сторону слышатся приглушенные стоны, скулеж тихий, почти щенячий, там выдыхают рвано, очень слышно. Зовут преданно, болезненно, сдавленно, в прямом смысле подавленно, кашель такой удушливый, судорожный, что у Чонгука все невольно блокируется: разум, работы органов всех тормозит, мышцы не сокращаются, все постепенно замирает и умирает, а также воскрешается резко, потому что Кима спасать нужно.       – Т-тэхен, где ты? — голос срывается, хрипит, снаружи земля из под ног ускользает, в бездну погружает, а внутри все прутья из стали плавятся, клетка разваливается. Чонгук плевал на формальности и уважение, сейчас не обязательно вспоминать об этом.       Из трубки доносится всхлип и слабое «Гук~и» и это добивает окончательно. Чонгук ускоряет шаг, сопротивляется подкашивающимся коленям и слушает дальше. Оттуда скрежет зубов и плач лихорадочно выбивается. У Гука фантазии достаточно, чтобы представить обездвиженное тело в пятне из жидкого рубина и губу закусанную сильно, отчаянно.       Брюнет старается даже не дышать, ведь он должен уловить шуршание или хотя бы одну истошную мольбу о помощи. Он обходит все закоулки и остановки, обошел уже пару кварталов точно, а разговор, сотканный только из эмоций, все продолжается.       Он находит Тэхена в подворотне, где пересекаются две улицы, такого беспомощного, еле живого, кончики волос слиплись, веки полузакрыты, а на ресницах капельки воды блестят, он стискивает ткань брюк и содрогается в такт чужих, чонгуковых, приближающихся шагов. Он берет его осторожно, подхватывает за распахнутые стороны тоненькой ветровки, Ким только съеживается, не издает не звука, пугается, что они вернулись, чтобы добить, покалечить хуже, однако, его немощное тело придвигают к стене и крепкие руки обвивают почти девичью талию.       – Тэхен-а, ты можешь идти? — как можно мягче произносят ему куда-то в район шеи, тембр родного голоса действует лучше любого успокоительного, слова оборачивают в пуховое одеяло и убаюкивают, Тэхен опадает, — только не спи, понял? Не вздумай засыпать, — Чонгук разворачивается, все еще придерживая, и валит на себя Тэхена, на спине несет до дома самого, подхватив колени взмокшими ладонями.       Чонгук укладывает старшего на свою кровать, бежит за льдом, полотенцем, аптечкой, спрятанной в маленьком шкафчике, и за ватой. Он стаскивает одежду, Тэхен лишь шипит от боли в конечностях, но терпит, Чон прикладывает холод к ушибам, что успели посинеть и опухнуть за долгое время, пока Ким там валялся, на асфальте заляпанном. Парень дует на каждую ссадину, когда обрабатывает заботливо, у него все трепещет и ломается одновременно, вдруг все обжигающей пеленой застилается, на лице влага предательская появляется, если больно Тэ физически, то Гуку – морально. Чонгук не замечает, как невесомо мажет губами по щеке Тэхена, прямо на месте свежей царапины. Он отстраняется неторопливо, старается сохранить на них приторный вкус бархатной кожи. Поднимает взгляд и догадывается, что попал окончательно. Глаза в глаза, биение в унисон, выдох на выдох, вдох на вдох.       Чонгук готов поверить снова в Бога, во всех Богов в этом мире, начать посещать церковь, поклоняться всем кого знает и нет. Его во впадины бросают жестоко, он упивается своей безвыходностью, опьянен нежностью доставляемой. Вершина блаженства, ликование особенное, потому что Тэхен утягивает сам, обхватывает плечи, поцелуй смешивается со слезами и алой жидкостью, сочащейся из нижней губы Кима. Столько эмоций в него вложено: страх, разоблачение, ласка и безграничная, совсем не дружеская любовь.       Чонгук больше не сдерживается.       Тэхен помог ему отыскать два новых чувства.