Два сердца

Глава III       Жизнь казалась безоблачной, несмотря на серую погоду севера Англии. Алекс сочинял, записывал песни, приходил домой, удовлетворённый, с приятным чувством физической и духовной усталости. Он уже выложил в музыку всё, что его беспокоило, глодало изнутри, а ко мне подходил только, когда разум был чист, лёгок и хотелось чего-то нежного, не требующего осмыслений тайных душевных ран.       Келли на какое-то время пропал, точнее, он всегда был недалеко, готовился к предстоящему туру, репетировал, давал с группой интервью, просто мелькал на телевидение, но не звонил, не писал. Наверное, это не должно меня беспокоить, но было уж слишком не привычно.       На протяжении всего ноября я включала его альбом на старом проигрывателе, который Алекс приволок из дома родителей в память о детстве. Естественно, я не рисковала слушать прямо при нём, однако один раз он меня застал, вернувшись раньше, чем обычно. Горькая ревность въелась в него, казалось, он и контролировать её не мог, но всё же сумел и томно выдавил: «Выключи». Немного отдохнув, выпив вина, он начал мне философствовать о том, что такое музыка и почему для него неоспоримо важно, с какой именно пластинки эта иголка будет читать дорожки и превращать их в своеобразные звуки. — То, что доноситься из колонок, тянется к твоей душе, и ты сама решаешь, позволишь ли ты этим голым вибрациям пройти через тебя или отторгнуть их. Если ты позволяешь, они обволакивают тебя полностью, проходят через твоё тело, ум – и постепенно… оказывают влияние. Чем сильнее отклик, тем дольше единство между тобой и музыкой. Это похоже на слияние двух людей, слушателя и автора, — сделал он паузу и пристально смотрел мне в глаза. – Тебе он не нужен – ты отвергаешь, нужен – впускаешь. И вот пока ты позволяешь этим нотам колдовать тебя (хотя я предупреждаю, в его песнях магии нет!), ты буквально даешь ему без особых препятствий, — он приблизился, — проникнуть в тебя… — и тут же резким движением встал с дивана и отвёл тяжелый взгляд. — Я считаю это изменой.       В этот момент мне стало не по себе, въелось что-то похожее на раскаяние, и заселился страх. Меня пугало, вдруг он настолько зол, что может поднять на меня руку, или ему вскоре всё надоест и он по собственной же воле отдаст меня другому.       К декабрю я накалила обстановку так сильно, что тёплый и нежный Алекс становился чёрствым, более безразличным, молчаливым; мне становилась холодно, находясь в одной постели с ним, то ли от приближения зимы, то ли от того, что больше некому было греть. — Ал, у нас плед где-то есть? — спросила я посреди ночи, замерзая в одной лёгкой ночнушке и под тонким одеялом. А этому нормально, и приспался вроде. — Нет. — Ну и что мне теперь, простынкой накрыться?! — шипела я. — Как хочешь, — отвечал он, так и не повернувшись. — Да ты издеваешься, что ли?! — я в тот день и так была злая. — О Келли подумай, может, теплее станет. — Вот не начинай сейчас! Вдруг он вскочил, растрёпанный, заспанный и, казалось, сейчас начнёт на меня фыркать или рычать. Вообще-то, совсем не смешное зрелище. — Спи, — приказал он. — Да как, блин?! Мне холодно, — капризничала я. Не хотелось сейчас начинать полуночный скандал, портить себе нервы, я была слишком изнеможена и могла только надавить на жалость. Впрочем, у меня и без особых усилий получилось. Алекс уступал. Удивительно, какой запас мягкости и терпения кроется под толстым слоем льда. Он глубоко вздохнул, подавляя раздражение, и уложил меня в обнимку с собой. «И всё-таки ты тёплый». — Завтра плед купим, — сказал он и снова приспался, будто ничего не было. Но мне так захотелось что-то сказать… — Ал… — прошептала я. Через недолгую паузу и с всё так же закрытыми глазами он вопросительно промычал. — Мне иногда кажется, что… — я искала подходящие слова, — у меня два сердца… — но это звучало глупо даже для меня. Я надеялась, что Алекс поймёт или лучше растолкует мне то, что я чувствую. Он вздохнул и немного прихмурился. Очевидно, понял, что я не дам ему так быстро уснуть. Он нехотя открыл глаза, медленно приподнялся и подпёр ладонью щеку – якобы весь во внимании. — Два, говоришь? — пробормотал он. — Одно твоё, а второе где-то у него… Он издал маленький смешок и скорчил сомнительное лицо. — Но… — Но любишь ты только одного… — продолжил он. — Да. — Это главное, — и после своего заключения он снова улёгся.       Я уже не будила его. Ты прав, важно, кого любишь… Но меня кто-то тянет от тебя. Конечно, Келли. На его музыку было наложено табу, но запретить мне мыслить о нём ты не можешь, даже я не в силах, тем более, что та последняя пластинка всё так же звучала в моей голове. Я ему сочувствовала, понимала его, продолжала пускать в своё сознание, как ты и говорил, но правда ли это так серьёзно? Я уважала Келли, хотела сохранить хотя бы дружбу между нами, только он готовился строить всё заново или карабкаться по обломкам. Он бы и не пытался, не видя ни шанса… Может, мы скоро в этом разберёмся. Chances Are*...