Главная любовь моей жизни

      Путь до кабинета предстоял нелёгкий. Для меня. Не то чтобы я была совсем уж нелюдимой, но эта бесконечная вереница незнакомых лиц, гул голосов, сливающихся в один сплошной шум, и яркие, бьющие по глазам таблички на дверях — всё это слегка ошеломляло. В школе, в другой стране, я уже давно знала каждый уголок, каждую трещинку на потолке. Здесь же, в новом месте, под названием колледж, я чувствовала себя слепым котёнком, которого вынесли в открытое поле.       Я так углубилась в свои мысли, что чуть не врезалась в спину Ллойду, когда он внезапно остановился. Он обернулся, и его взгляд был мягким, почти понимающим.       — А дуб всё ещё на месте? — его голос, негромкий, но чёткий, почему-то показался мне единственным якорем в этом море незнакомых звуков.       Я моргнула, пытаясь перевести стрелки сознания с режима «выживание» на режим «нормальное общение».       — А? — вырвалось у меня глупо и несвязно. Дуб? Какой ещё дуб? И тут до меня дошло. Тот самый. Наш старый дуб, в дупле которого мы когда-то прятали свои «секретики» — билетики в кино, красивые камушки и записки с наивными детскими желаниями. Мысль о нём заставила меня невольно улыбнуться. — Д-да, — выдохнула я, чувствуя, как лёгкая теплота разливается по груди. — С Коулом недавно там бы…       Я не успела договорить. Отвлёкшись на воспоминания, я не заметила, как сбоку из-за угла вынырнул какой-то парень. Я задела его плечом, и он с раздражением отшатнулся.       — Смотреть надо, куда прёшь! — прошипел он, и его голос, скрипучий и ломкий, выдавал в нём подростка, застрявшего в самой неловкой фазе взросления. Его взгляд скользнул по мне, оценивающе и неприятно. — О, так ты новенькая, — в его тоне появились едкие нотки любопытства, от которых стало противно.       Во рту уже вертелась колкая фраза — привычка защищаться словом сработала мгновенно. Но мне не дали и рта раскрыть.       — Я тоже рад тебя видеть, Клатч, — абсолютно ровным, безэмоциональным голосом произнёс Ллойд. Он не повысил тон, не сделал ни шага в сторону задиры, но в его спокойствии была такая стальная уверенность, что у меня перехватило дыхание.       И это тот мальчишка, которого я когда-то защищала и учила быть уверенным в себе? — промелькнуло в голове ослепительной вспышкой. Передо мной был не тот робкий мальчик. Это был кто-то другой. Кто-то, кто мог постоять не только за себя, но и за меня.       Клатч скривился, явно не ожидая такого оборота.       — Тьфу ты, только хотел развлечься. Ты как всегда рядом с красотками! — буркнул он, уже отступая. Его запал иссяк под спокойным, непробиваемым взглядом Ллойда.       — И тебе пока, — Ллойд развернулся ко мне, и его пальцы уверенно обхватили мою руку чуть выше запястья. Его прикосновение было тёплым и твёрдым. — Пойдём, — сказал он уже тише, и повёл меня дальше по коридору, оставив Клатча позади.       Я шла, почти не отдавая себе отчёта в движении, вся сосредоточившись на точке, где его кожа касалась моей. На ощущении странной защищённости, которое шло от этого простого жеста. Он вёл меня уверенно, лавируя в потоке учеников, и я наконец могла перевести дух и осмотреться.       Через пару минут он отпустил мою руку, жестом показав на дверь с табличкой «Кабинет истории».       — Твоя остановка. Удачи.       — Спасибо, — выдохнула я, и моя улыбка на этот раз была искренней и лёгкой. — И… за того придурка тоже.       Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.       — Не за что. Увидимся на большой перемене.       История оказалась вполне сносной. Преподаватель, пожилой мужчина с живыми глазами за толстыми стёклами очков, вёл урок увлечённо, словно рассказывал не о давно минувших днях, а о чём-то лично пережитом. Я даже забыла на время о своей «новизне», увлёкшись рассказом о древних династиях.       Следующим уроком была литература. И вот тут-то я почувствовала себя как рыба в воде. Тема была — анализ символики в современной поэзии. Как раз то, что я обожала. Когда учительница, строгая дама с идеальной причёской, задала каверзный вопрос о метафоре в одном сложном стихотворении, и класс повис в неловком молчании, я не сдержалась и робко подняла руку.       — Мне кажется, здесь дождь — это не просто погода, а метафора внутренних слёз героя, его тоски по чему-то утраченному, — проговорила я, чувствуя, как краснею под пристальными взглядами.       Учитель удивлённо подняла бровь, потом кивнула.       — Интересная трактовка. И довольно точная. Рада, что у нас появился новый вдумчивый читатель.       Пара ребят через ряд кивнули мне с одобрением. Неловкость стала потихоньку рассеиваться, уступая место привычному удовольствию от учёбы.       А потом был урок рисования. Тот, ради которого я, собственно, и шла в приёмную. Кабинет пах масляной краской, скипидаром и старой деревянной мебелью — запах, от которого у меня сразу защемило сердце от счастья. Задание было простым — быстрый набросок на свободную тему. Я взяла уголь, закрыла глаза на секунду, позволив пальцам вспомнить самим это ощущение, и принялась выводить на бумаге знакомые линии — изгибы ветвей, шершавую текстуру коры, густую листву…       Я так увлеклась, что не заметила, как ко мне подошла учительница.       — О, дуб! — улыбнулась она. — Сильный и красивый выбор. Очень жизненно.       Я посмотрела на свой рисунок и только тогда поняла, что нарисовала. Тот самый старый дуб из детства. Тот, о котором спросил Ллойд.       На душе стало на удивление спокойно и светло. Да, всё было новым и непривычным. Но были и вот такие моменты — понимающий взгляд учителя, знакомый запах красок, воспоминания, которые теперь жили не только в памяти, но и на бумаге. И где-то там, в этой же школе, был кто-то, кто помнил тот самый дуб и того самого меня.       Большая перемена должна была быть интересной.