Одно лицо

Восемь лет спустя — Боги, Раффи, — простонал Геллари. Ногти царапнули столешницу. Он смял скатерть, заботливо вышитую Мартой Лучес, и изогнулся в экстазе. — Теперь веришь, что у меня с Мартой ничего нет? — Раффи отстранился и посмотрел вниз — на то, как член выходит из зада. Он каждый раз был осторожен, Геллари — далеко не невинен, но края ануса всегда краснели. Раффи наверняка выглядел так же, когда брат его трахал. Он вмял пальцы в бёдра и толкнулся. Потом ещё, и ещё, пока экстаз не накрыл его. Только тогда он отстранился и не смог не взглянуть на Геллари, чьи ноги подкосились, по внутренней поверхности бедра стекла белёсая струйка. — Веришь или нет? — повторил он вопрос. — Верю! — Геллари выпрямился и натянул зелёные штаны — точь-в-точь такие же, как у Раффи. Близнецы в последнее время одинаково одевались, даже дружно решили отрастить крохотные бородки. Раффи присмотрелся к лицу брата. — Теперь — за работу, пока дети не пришли в мастерскую. Мало им дома и любви Марты. Нет, нас подавай. Да и… она до сих пор не различает веснушчатых оболтусов. Геллари сжал губы и проклял тот день, когда согласился позировать. — Ну и как я сяду? Ты же как тараном в ворота!.. — Я был осторожен. — Раффи сбросил симару и натянул тунику, перепачканную красками, поверх рубашки. Геллари неохотно, но послушался, выпрямил спину и положил руку на подлокотник. Между ягодицами было липко. Немного саднило. — Подумай о хорошем, — приказал Раффи, — кислая физиономия ни один портрет не украшает. Не о чем подумать. Стража Кесса слишком бдительна, а приговор ворам — суров. Приходилось быть крайне осторожным, особенно тогда, когда на званых ужинах вместо художника появлялся его брат. Для всех Геллари Лучес — замочник. Ушлый вор посмеивался над тем, что ему, некогда взламывавшему замки, теперь приходилось их создавать. Бавви Херес, его учитель, восхищался талантом, не зная, что ученик чувствовал слабые места. Геллари понял быстро, что с ворами здесь не шутят, когда попытался сбыть перстень на рынке. К счастью, в тюрьму пришла Марта и солгала, что украшение — подарок мужа на помолвку, что враз ставшая нищей пара вынуждена продавать украшения. Она плакала и качала сразу два свёртка. Геллари подозревал — ей не столько поверили, сколько пожалели несчастную мать с крохами на руках. Зато он стал осторожнее и занимался тем, что носил на рынок картины брата, мило улыбался и не давал прохода богато одетым покупателям. Знать в Кессе заметила Раффи куда скорее, чем в Нерале. Мыкавшиеся по съёмным углам Лучесы наконец переехали в собственный дом. Затем появилась и мастерская, где братья могли не бояться, что нагрянет Марта или дети. — Ну и зачем тебе автопортрет? Думаешь, купят? — съехидничал Геллари. Раффи вздохнул. Ну вот, опять пошевелился. — Нет. Продавать не буду, но… — он вздохнул, — должно же хоть что-то быть для меня… для нас. Геллари больше не произнёс ни слова и сменил позу, когда брат попросил; поднялся, когда тот на сегодня закончил. Он подошёл к полотну. И ахнул: хотя до завершения было ещё далеко, но Раффи превзошёл сам себя. С картины на него смотрели два темноглазых человека, у которых не только одно лицо на двоих, но и одна одежда, одна кровь. И одна любовь.