Saudade

В глазах опять появляется знакомое жжение. Не отводя взгляда от монитора, достаю пачку сигарет из ящика в письменном столе. Не хочется прерываться, но картинка начинает плыть настолько, что веки сами произвольно начинают опускаться. «Сраная физиология». Поднимаюсь из-за своего рабочего места и потягиваюсь, суставы разве что не скрипят от напряжения. Оглянувшись по сторонам, понимаю, что в офисном аквариуме я остался один. Быстрый взгляд на экран смартфона. 21 мая 11:45 pm. «Без пятнадцати пятница». Сжимая пачку сигарет в руке, направляюсь в курилку в конце коридора. Для удобства, как они это называют, курильщикам компании решили выделить на каждом этаже помещение размером 4 на 4 метра, огороженного стеклянными стенками. Эдакий террариум для эволюционного подвида, что рождает у меня фантазии из серии «Гид в зоопарке»: «А здесь у нас губители своего здоровья. Видите, как увлеченно они посасывают свои никотиновые палочки. О, посмотрите! Кажется, один из них нас заметил…». Двухметровый фикус в углу лишь усугубляет ассоциации. Разве что никто не подходит, чтобы постучать пальцами по стеклу, желая привлечь внимание. Закуриваю и опускаюсь на деревянную скамью возле одной из стен. В голове столько мыслей и при этом ни одной. Нынешний проект затянулся уже на месяц и все больше высасывает из меня если не жизнь, то желание к ее продлению точно. Через девять часов финальная презентация клиенту и можно будет выдохнуть. До следующего проекта. Переезжая в Англию из крошечного и забытого богом города на юге Кореи, где я жил вместе с дедом, мне не мерещились воздушные замки о своем будущем. Это даже не было моим желанием или мечтой. Моя мать решила распорядиться моей судьбой на свое усмотрение. На тот момент я был не в силах противиться. Уехав в Европу и выйдя замуж в четвертый раз, посчитав, что ее жизнь более-менее устроена, она принялась за мое перспективное будущее в год, когда я заканчивал последний класс средней школы. Это были летние каникулы августа 2001-го. В тот день я помогал деду с доставкой в его закусочной. Погода стояла просто невыносимая. Уже утром градусник показывал больше +30 в тени. Прошедший ночью дождь не улучшил ситуацию. В воздухе скопилась влажность, которая в паре с пеклом превратила город в сауну под открытым небом. Жара отупляла, не позволяя мыслить. Это прозвучит странно, но тогда я был лишь рад этому. Кошмар, случившийся за три месяца до этого, вытеснил меня из этого мира в измерение самобичевания и бесконечной головной боли, из которого я никак не мог найти выход. Этот адский день казался мне освобождением. Заказов на доставку поступило просто нереальное количество. Никто не хотел выходить на улицу без надобности и таять под солнцем. Я разъезжал на мопеде с пакетами еды и прохладными бутылками газировки, мечась, словно в цирковом колесе, из одного конца города в другой и обратно в закусочную. Пот заливал глаза, футболка и шорты прилипали к телу. К концу дня меня можно было выжимать, как мокрое полотенце. Доставив последний заказ, я вернулся в закусочную и прошел внутрь, на ходу снимая мотошлем с мокрой головы. Дед стоял за стойкой у входа, он посмотрел на меня с беспокойством. В руках его была телефонная трубка, которую он прижимал к своему уху. — Это мама, — негромко проговорил он, обращаясь ко мне. — Йонгсу, он уже здесь, — сказал он в трубку и тут же протянул ее мне. Обычно я слышал голос матери три раза в год: на мой день рождения, день рождения деда и Новый год. Это было вполне достаточно. Тот день определенно не входил в перечисленные, что заставило слегка удивиться ее инициативе. — Слушаю, — весь мокрый и уставший за день, я хотел закончить разговор как можно скорее. Она не стала мучить меня расспросами про мою жизнь и дела, лишь коротко и быстро сообщила, что я переезжаю в Англию на обучение в частную школу — пансион. Все материальные и формальные вопросы улажены. Вылет — завтра. Также быстро попрощалась и скинула вызов. Не успев еще остыть ни разумом, ни телом за этот день, я просто взорвался от услышанного. Сил на сдержанность просто не осталось. Меня колотило от накопившегося гнева. Как она смела решать за меня? Кто ей вернул это право? Я вспомнил все мои обиды на нее. Все до одной. Как после смерти отца она приехала побитой собакой к деду и умоляла его забрать меня к себе, ссылаясь на то, что безработная вдова с четырехлеткой на руках не имеет шансов на выживание в столице. Пообещала, что вернется за мной через год. Вернулась. Через три. Только не за мной, чего я не понял. Был слишком рад мал. Два месяца она зализывала раны, от второго неудавшегося брака, играя с нами в семью. Наигравшись, тихо сбежала утром, оставив записку, чтобы я подождал еще «совсем чуть-чуть». Четыре года спустя, вернувшись из школы, уже на пороге я понял, что она опять здесь. Весь дом пропах ее духами с кипарисом — сладкий запах бальзама и дыма. Не разуваясь, я развернулся обратно и ушел ночевать к лучшему другу… «Лучший друг… Сколько лет то уже прошло? Мне сейчас 29… Значит, уже 14. 14 лет…». Правда, последнее появление матери в том доме вряд ли можно считать возвращением, на следующий день ее уже не было в городе. Дед сказал, что она уехала из страны. Возможно, насовсем. Звонить, по ее меркам, она начала вскоре, буквально год спустя. Я не хотел общения, но дед настоял. Он, по не понятной мне причине, все еще любил свою несообразную дочь. В итоге, я выплевывал всю эту тираду деду, которая предназначалась ей. Метался по всей закусочной, крича и краснея от нарастающего давления и душащей столько лет обиды. Дед не останавливал, дав волю моим эмоция. Когда слова закончились, обессиленный, я рухнул на ближайший стул и посмотрел на него. Он помолчал с минуту. Похлопал меня по плечу и, улыбнувшись, произнес, глядя мне в глаза: — Юнги, не стоит ошибкам прошлого ставить пожизненное клеймо осуждения. Возможно, кто-то несет их в себе все это время в надежде на искупление, которое однажды примут. Дед любил витиеватые фразы, но я понял его. Всегда понимал. Я дал матери эту возможность. В тот момент я считал себя божеством, снизошедшим до грешника: забирая его неугодную душу в чистилище. Сейчас я понимаю, что столь искомые тогда мной молитвы в поисках пути бегства были услышаны. И я скорее принимал, чем отдавал. Спустя сутки я попал уже в чужой мир. Языковой барьер, разность менталитетов и социального статуса, заставляли меня сидеть над учебниками больше других учеников. Мой английский был лучшим в моей корейской школе, но далеким от идеала для британской. Были моменты, когда мне казалось, что льющийся поток бесконечной информации и новых знаний переломит меня. В один из таких я дал слабину еще раз и позвонил деду. Меня било в истерике, я почти молил его забрать меня обратно, или же я просто сбегу отсюда и пойду пешком до его дома, лишь бы не все это. Он больше слушал, не говорил много, но одна фраза заставила меня успокоиться и окончательно понять, кто был инициатором моего переезда из Кореи: — Юнги-а, — сказал он ласково, — если ты откажешься от всего сейчас, то вернешься к тому от чего пытался найти избавление все последнее лето. Разве ты этого хочешь? Я не хотел. Появился невероятный стимул, гнавший меня вперед. На мой выпуск из школы я числился в «топ лучших учеников». Меня пригласили в несколько значимых ВУЗов. Я выбрал один из лучших вариантов — Лондонскую школу экономики и политических наук, по окончании которой успешно прошел собеседование в консалтинговую компанию из «Большой тройки», в курилке которой нахожусь прямо сейчас. За четыре года, что я здесь работаю, своим бешеным усердием и самоотдачей до хронической бессонницы и острой никотиновой зависимости я вырос со стажера до старшего менеджера. По меркам «этого мира» я чего-то да стою, по внутренним меркам — опустошён до предела. В ушах слышится тихий и неприятный гул, словно звуки неработающего телевизионного канала: накопленная за рабочую неделю усталость вновь дает о себе знать. Звук входящего сообщения, словно удар статического электричества, заставляет невольно вздрогнуть. Достаю смартфон и подношу его к уставшим глазам. Хана (11:52 pm): Мин Юнги, в это сложно поверить, но у тебя все еще есть жена. Хана (11:52 pm): Ты приедешь домой или тебя опять не ждать? «Я уже третий год „не могу поверить“, что у меня есть жена. Куда уж тут до удивлений? Придется изменить ее мысли на мой счет. Мне нужно поспать хотя бы пару часов и сменить костюм». Набираю в ответ, что «выхожу через 15 минут» и, расслабив узел галстука, медленно облокачиваюсь на стену. «Проводя в офисе по 11 часов в сутки, поражает не то, что я женат, а то, что в штампе о браке вписано имя женщины, а не моей работы». Делаю очередную затяжку сигареты, и глаза сами невольно закрываются. Стена начинает приятно холодить затылок. Вентиляция работает с еле слышными звуками, засасывая в себя выдыхаемое облако дыма. Уставшее сознание принимает их за морской бриз. Нарастающая нега расслабления постепенно затягивает каждую часть тела, и руки, словно тяжелеют, опускаясь на колени. Темнота под веками становится плотнее, постепенно окутывая сознание. «Как же я устал…»

***

Скользя по карнизу, плотные шторы, пропускают прячущиеся за ними солнечные лучи. Комната тут же наполняется дневным светом, заставляя Юнги кутаться под одеяло с головой. «Твою же, сука, мать». Утро для него всегда наступает слишком рано. Слышится звук открываемой балконной двери, и приглушенные отголоски города пробираются в помещение вместе с дневной прохладой. На кровать присаживаются и мягко тянут за края такого уютного и спасительного от окончательного пробуждения одеяла, пытаясь стянуть его. Юнги поджимает ноги пытаясь укутаться плотнее, но чья-то ловкая рука проскальзывает внутрь теплого «кокона» и начинает легонько щекотать его ребра. — Хана, 10 минут, — недовольно ворчит он, притягивая колени к животу и сжимаясь всем телом в надежде, что эта пытка закончится и еще можно будет уснуть. — Чего ты там бурчишь? — слышится чей-то голос. Одним уверенным рывком одеяло стягивают до пояса. Глаза тут же ослепляет от яркого света, не спасают даже закрытые веки. Юнги накрывает их ладонями и ежится от неожиданно окутавшей торс прохлады. Кто-то нависает сверху и легонько дует ему в затылок, вызывая еще больше мурашек по телу. — Я сказал — 10 минут! — восклицает Мин, убирая руки от лица и поворачивая голову, с уверенностью, что заглянув в его глаза, жена наконец-то поймет, что подобные пробуждения более практиковать не целесообразно, как минимум, во имя сохранения семьи. — Ва-а, кто-то явно недоспал, — парень напротив слегка хмурится, но тут же широко улыбается. — Что за…? — сознание Юнги все еще слишком сонное, чтобы четко отреагировать на происходящее. «Я еще сплю что ли?» — Ты сможешь вернуться в объятия этой кровати уже сегодня вечером, я обещаю, — юноша смотрит на Мина и продолжает улыбаться. Глаза уже не режет от предательской яркости, и Юнги всматривается в черты напротив. Это определенно незнакомец. На вид не больше 20 лет. Смуглая кожа, разрез глаз…скорее всего, что тоже кореец, как и сам он. Короткие каштановые волосы уложены в модную прическу а-ля «аккуратный бардак». Серьги в ушах. Широкие черные брови и темные раскосые глаза с нависающими веками. Идеальный овал лица с небольшими «детскими» щечками. Аккуратный нос и довольно пухлые губы… которые приближаются к его губам. «ЧТО, БЛЯТЬ?» Парень мягко чмокает Юнги в губы и, взъерошив ему волосы, поднимается с постели.  — Я приготовлю завтрак, — улыбка не сходит с его губ, — что будешь? Глаза Мина округляются настолько, насколько это вообще возможно, тело же словно парализовало, и он не в силах пошевелить даже пальцем от шока. В его голове в это же время мысли сменялись в хаотическом порядке: «Это розыгрыш? В нашей квартире сегодня день отрытых дверей для психопатов-извращенцев? Жена опять сменила домработницу, не предупредив, что в тренде горничные-гомики? Или… Вор! Но, схерали, ему целовать меня? Вор — крадущий честь женатых мужчин?!» Парень напротив выжидающе смотрит на него, не подозревая о внутреннем, граничащем с безумием монологе Мина, и, не выдержав, опять дергает одеяло, окончательно стягивая его с Юнги. — Ты растерялся от радости или уже боишься есть приготовленную мной еду? — юноша стеснительно улыбается. — В прошлый раз я просто как-то не заметил, что успел посолить всё несколько раз. Посмотрев на часы на свое руке, стеснение сменяется на уверенность: «11:20, мы ничего не успеем, если ты продолжишь лежать». Внутренние смятения Мина тут же прерывается его криком уже в реальности: «ДВЕНАДЦАТЫЙ ЧАС? Какого хрена мой будильник не сработал?» Конченный трудоголик побеждает в голове Юнги все прочие беспокойства. Как он умудрился проспать на целых три часа? В день сдачи проекта! — Черт, черт, черт, — он тут же подскакивает на кровати. — Где мой телефон? Разве с работы еще не звонили? — Или, — Мин замирает от ужаса, — села зарядка? Шеф мне кадык выгрызет. Незнакомец удивлен не меньше Юнги: «Шеф? В воскресенье? Тебе опять поменяли расписание? Или… ты ведь не хочешь сказать, что переиграл все планы и оставишь меня в этот вечер одного. Я уже сказал, что мы придем вместе!» Он застывает возле края кровати, не давая пути для того, чтобы начать быстрые сборы в сторону офиса. Мин уже почти на пределе: — Какое воскресенье? Какой, блять, вместе? — хочется разобраться с этим прямо сейчас. — Сегодня пятница. Мой рабочий день идет вовсю, а я мало того, что проспал, так еще и вынужден тратить время хер знает на кого. Что ты, мать твою, здесь вообще делаешь? Шатен меняется в лице: «Ты не в себе?» Его явно задели слова Юнги, и голос его звучит с долей горечи, но при этом твердо и более сурово: — Сегодня воскресенье. Потому что, представь себе, после субботы идёт именно оно. И это ты просил вчера «Чимин, разбуди меня около одиннадцати», что я и делаю, как твой заботливый и любящий парень, а в ответ получаю какие-то грубые и хамоватые шутки. Он явно не понимает происходящего и с досадой смотрит на Мина. Юнги уже хочет как-то прокомментировать всю эту несуразицу, что ему сейчас преподнесли, но тут его взгляд замечает явное противоречие с привычной ему реальностью: окна в их с Ханой спальне всегда были слева от двери. Здесь же оно одно, прямо перед кроватью, да еще и с балконом. Двери же вообще две, по обе стороны комнаты. Стены. Он точно помнит нечто персиковое, здесь они белые. Мебель. Картины. Фото. Абсолютно всё незнакомое. Мин замирает. «Где я?» Пытаясь мысленно успокаивать себя, он пробует вспомнить прошлую ночь. «Я был в офисе. Задержался, как обычно. Было около полуночи. Пошел в курилку. Хана написала. Я ответил, что выхожу через 15 минут… и… всё. Больше ничего не помню». Юнги смотрит на парня напротив, который все это время явно ждал каких-то объяснений от него, и аккуратно задает вопрос: «Ты сказал, что сегодня воскресенье?» Ему просто кивают в ответ. «Куда делись 2 дня? Сука, 2 дня?! Что я делал всё это время? В пятницу был дедлайн! Что с проектом? Я сплю? У меня амнезия? Или в коме, и все это происходит в моей голове? Как я здесь оказался? И вообще где — здесь? Так. Стоп! Что-то не сходится…» Все мысли Мина в то же самое время, подкреплялись неконтролируемыми эмоциями, сменяя выражения на его лице каждые несколько секунд. Зрелище было странноватое. Чимин наблюдал за этим с некоторой настороженностью. Он считал, что это глупая шутка, и ждал объяснений, но мимика его парня заставляла закрасться некоторым сомнениям. — Ты, что, серьезно не помнишь, какой сегодня день? — спрашивает Чимин. Мин отрицательно качает головой, и тут до его сознания доходит очередная ясность, если это вообще так можно назвать. Сам того не замечая, они все это время проговорили с этим парнем на корейском языке, на что он обратил внимание только сейчас. Вопросы слетают с языка быстрее, чем Юнги успевает подумать о них: «Где мы находимся? Территориально. Страна? Город?» — Эм… — Чимину, кажется, что он принимает участие в непонятной ему игре, но столько лет, знакомое лицо напротив, сейчас изображает такую гамму эмоций, что хочется либо верить, либо дать Оскар, — Южная Корея, Сеул. Юнги поднимается с кровати и неуверенным шагом направляется в сторону окна. Он должен сам убедиться, не врут ли ему. Он застывает, не дойдя пару шагов до балконной двери, и резко поворачивает голову влево, с ужасом смотря в отражение зеркала на стене. — Срань господня! Кто это? Что с моим лицом? — Юнги чуть ли не подскакивает к зеркалу. В отражение на него смотрит еще один незнакомец. Он судорожно хватает себя руками то за щеки, то за нос и уши. Свое собственное отражение, даже на следующее утро, после самых суровых попоек, выдавало всегда знакомую картину. У Мин Юнги, которым он себя помнит, темные, смольные волосы с длиной, едва прикрывающей уши челкой, небольшое круглое лицо, светлая кожа, узкие, близко посаженные карие глаза, приподнятые во внешнем уголке. Ровный нос с широкой и прямой переносицей и аккуратные маленькие губы. Сейчас же удивиться, определенно, было чему. Так изменить было невозможно даже во время самого жесткого бодуна. Волосы теперь насыщенного темно-каштанового цвета. Лицо вытянутое с волевым подбородком. Карие глаза чуть более широкие с припухлыми нижними веками, взгляд кажется демоническим, из-за глубины оттенка они словно наполнены сплошным черным пигментом. Нос длинный и прямой, нижняя губа чуть больше верхней. Уши проколоты. В правом серьга красуется еще и в хряще. — Кажется, ты уже перегибаешь палку, — Чимин подходит ближе, вставая позади Мина, и смотрит на их отражение. — Немного опухший, конечно, но с утра сложновато выглядеть диснеевским принцем. Юнги не слушает, и его взгляд перемещается с незнакомого лица ниже, на тело. Здесь тоже не без сюрпризов. Мин всегда был небольшого роста. Худощавый, тонкие руки и ноги. С довольно узкими плечами. Эдакий зрелый подросток. «Новый Юнги» же просто поражал. Высокий. Выше парня позади чуть ли не на целую голову. Широкие плечи, развитая мускулатура. Такого запросто позвали бы на роль «Мистер июнь» в очередном настенном календаре с полуголыми телами. «Мне охуевать или радоваться?» — Ты тоже видишь эти кубики? — указывая пальцем на обнаженный пресс, спрашивает Мин. Чимин закатывает глаза и отвечает с явным возмущением в голосе: «Бо-оже, ты затеял весь этот бредовый спектакль, чтобы опять покрасоваться собой? Я в шоке, Чонгук. Твое тело превосходно, но если ты устроишь мне подобный розыгрыш еще хоть раз, я вдарю тебе как следует, серьезно. Как ты вообще додумался до этого?» Мин лишь ошарашено переводить взгляд, то на Чимина, то на зеркало. — Умываться и завтракать. Быстро! — Пак указывает на дверь возле зеркала. — Чтобы был готов через 15 минут. И, начав заправлять кровать, забубнил, причитая: «Пятница, работа, где мы… совсем чувство юмора никудышное». Юнги, сам не понимая почему, возможно от шока, покорно направляется к указанной ему двери. С осторожностью открывает её и… это обычная ванная комната, не какой-то временной портал, потому что в подобной ситуации уже начинаешь ожидать любого исхода в жанре фильма-фэнтази. Встав напротив раковины и смотря в зеркало над ним, он видит все того же незнакомца в его лице, который и не думает становиться, привычным для него, Мин Юнги. Он с силой шлёпает себя руками по щекам. — Проснись, давай! Проснись! Как такое вообще возможно? — щеки начинают краснеть и неприятно жечь. Глаза все еще смотрят на чужое отражение. «Это не сон… но как? Как? Я в теле этого качка. Он живет с этим Чимином. Который готовит ему завтраки в Сеуле. Почему это происходит со мной? Почему сегодня воскресенье? Что с моим проектом? Черт. Но если я сейчас в теле Чонгука… Его ведь так назвали? Возможно, что он сейчас вместо меня, в Лондоне, с моей женой? Мне нужно позвонить. Срочно!» Мин быстро умывает лицо несколько раз, наспех прополаскивает рот найденным на полках ополаскивателем и выходит в спальню. Кровать уже аккуратно заправлена, дверь справа от неё открыта, и оттуда доносятся звуки закипающего чайника. Юнги быстро оглядывает комнату и замечает чей-то мобильный телефон на тумбе возле кровати. «Хоть бы не был запаролен». Он включает его. На экране высвечивается сообщение на корейском о блокировке по отпечатку пальца. Мин прикладывает большой палец к единственной кнопке, на которую указывает стрелка. Телефон разблокирован. Удача — мобильник Чонгука. Пальцы быстро набирают свой Лондонский номер. Гудки вызова повторяются несколько раз. — Слушаю, — свой собственный голос с английским произношением звучит странно и незнакомо, но Мин понимает, что это точно он. Он слышит самого себя. «Блять, как это возможно вообще?» — Чонгук, это ты? — Мин наконец-то решается ответить. — Вы не туда попали, — сухо отвечают на том конце провода и сбрасывают вызов. Мин набирает номер еще раз. Отвечают почти сразу, и Юнги тут же тараторит в трубку, чтобы его не успели сразу сбросить: — Чонгук, это ты? Это ведь ты! Здесь этот твой Чимин и я в Сеуле. Чонгук, я не понимаю как, но… Он не успевает закончить — его перебивают с недовольным тоном: «Слушайте, я же сказал вам, что вы не туда попали. Здесь нет никакого Чонгука. Вам дали неправильный номер или вы набираете его неправильно. Разберитесь с этим и со своей совестью заодно, два часа ночи, в конце концов». Вызов опять сбрасывают. Мин смотрит на телефон в своей руке. «Меня отчитал я сам? О-хре-неть. Получается, что этот Чонгук тогда не в моем теле, но где он? Как его найти? Как вернуться в свое тело? Что мне делать?» — Иди завтракать, — доносится где-то из глубины квартиры голос Чимина. Мин вздрагивает от неожиданности. Это определенно не тот ответ, что ожидалось услышать. Голова начинает раскалываться, он смотрит на экран телефона и уже почти кидает его на кровать, но тут мозг в очередной раз бьет сигнал тревоги. Юнги подносит смартфон ближе к глазам. Виджет погоды на дисплее показывает:

Сеул, +15, солнечно, 11:50, воскресенье, 22 мая 2016 года.

«ЧТО?» Он считал, что очутившись в чужом теле и в другой стране, он уже превысил лимит странностей на сегодняшнее утро, но этот день решил иметь его мозг по максимуму. Все еще не веря, он нажимает приложение поисковика, вбивает в строку «Точная дата» и спустя секунду видит ответ:

Сегодня Воскресенье, 22 мая 2016 года, выходной день.

«Две тысячи шестнадцатый? Две тысячи шестнадцатый, мать его, год! Как?» Юнги каким-то образом переместился ровно на год вперед.