Saudade

Люди за всю свою жизнь совершают немалое число ошибок, но, расплачиваясь за это равнозначной, о чём они понимают значительно позже, ценой, обретают для себя немало важную ценность – опыт. Возможно, что иногда плата становится слишком горькой и высокой, но жизнь не турецкий рынок, чтобы вести в ней расчётливый торг. Иногда человеку нужно пройти множество испытаний, совершить множество ошибок, чтобы обрести опыт, который позволит ему стать лучше, найти любовь и гармонию в себе. Опыт, с которым приходит понимание многих важных истин, влияющих на нашу дальнейшую жизнь и меняющих мировоззрение, отчего наши решения становятся более взвешенными. И если человек этого не находит, то его жизнь вряд ли может считаться настоящей. Это скорее прозябание на земле. Про-зя-ба-ни-е. Именно то, чем я занимался последние несколько лет. События, затянувшие меня с ночи двадцать первого мая две тысячи пятнадцатого года в эту неподдающуюся логике и здравому смыслу временну́ю спираль, заставили увидеть и осознать то, что я делал или вернее пытался не делать до этого − я не пытался жить. Четырнадцать лет рефлекторных телодвижений без желания и возможности хоть на миг допустить мысль о том, что будет дальше. Я словно бродил, утопая босыми ногами по самому илистому дну, и лишь ждал, когда закончится воздух в акваланге, даже не старясь всплыть наверх. Потому что, как оказалось, я умер ещё тогда вместе с Хосоком, 22 мая 2001-го, но по непонятной причине это осталось незамеченным даже для меня самого. Вплоть до того утра, когда я оказался в незнакомой квартире, сразу после разговора в кинозале. Что меня там ждало? То, что и сказал старик – жизнь. Хочется сказать, что новая, но как-то странно говорить так о том, что, кажется, только началось, поэтому неизвестная будет уместнее. Тем более что мне действительно пришлось знакомиться со всем в первый раз. Вместо Лондона я вновь очутился в столице Южной Кореи. Оказалось, что я переехал сюда почти сразу же после аварии, которую буду помнить лишь как наблюдатель, однако, оставшиеся от неё последствия имею "удовольствие" не только видеть, но и ощущать на себе. Возможно, что кто-то стал бы причитать на моём месте и говорить, что его нехило развели и подкинули выбор без выбора, но – я вроде как был предупреждён.

«... тебе может не понравиться то, что там будет…»

И я не стану врать – мне не понравилось. Мне пиздец как не понравилось, когда я попытался встать с кровати, проснувшись в этом, уже теперь навсегда моём, «настоящем», и осознал, что ноги не слушаются меня от слова «чтоблятьпроисходит!?» Происходило же то, что было вполне очевидно – я пожинал плоды уже своих ошибок. Моя бесконтрольная язвительность, отчаянная прагматичность и глупая самонадеянность вылились в крайне меткие удары автомобильным бампером в область поясницы и головы об асфальт следом, которые превратили меня из полноценно-функционирующего подростка в тыкву. Как оказалось, мне пришлось перенести несколько операций, учиться заново работать мышцами рук, сидеть и испражняться, но шокировало меня не это, а новость о том, кто занимался процессом моего лечения и реабилитаций в течение нескольких лет. Моя мама. Она вернулась в свой родной город буквально на следующий день после той аварии и спустя пару дней вновь уехала оттуда, но не обратно в Европу, а уже в Сеул… и вместе со мной. Если бы малолетний Юнги узнал, что сможет заставить его мать вернуться за ним, то, я думаю, сам бы переломал свои конечности. Мама и её муж-иностранец жили вместе со мной более семи лет, принимая активное участие во всём, что было связано с моим выздоровлением. Спустя меньше года после аварии я уже смог вернуть контроль над некоторыми из потерянных функций организма и полную подвижность верхней части тела. Помимо лечения она занималась моим образованием, карьерой и даже социализацией. Благодаря ей я дистанционно окончил школу, университет, открыл свой бизнес в виде частной консалтинговой компании. Последнее меня удивило – видимо, всё же консалтинг моё призвание, о чём я не задумывался все эти годы. И имел круг приятелей-«единомышленников» из местного клуба баскетболистов-колясочников. Потому что баскетбол я любил ещё со школы, а вот передвигаться последние четырнадцать лет мог лишь в инвалидном кресле. Потому, как оказывается, чудеса медицины случаются не для всех. И я всё ещё не поимел счастья ощутить себя главной героиней мультипликационной сказки, обнаружившей, что радужная фея наполнила мои палочки потерянной волшебной силой. После совершеннолетия мама подарила мне квартиру, которая для удобства была оборудована всеми необходимыми приспособлениями, чтобы я мог жить в ней без посторонней помощи, учитывая моё нынешнее состояние. Специальная кровать, душ, туалет, минимум мебели и заниженные столешницы действительно облегчали жизнь, но не мне. Несомненно, Юнги, который провёл половину своей жизни в инвалидной коляске наверняка считал всё это крайне удобным, но Юнги, который привык перепрыгивать перевёрнутые мусорные баки, спеша в свой Лондонский офис, был в истерике. Меня по-настоящему трясло от того, когда я впервые увидел свои нереально худые и неподдающиеся управлению нижние конечности. Это было страшно. Настолько, что когда мой телефон зазвонил входящим вызовом от моей матери, то я, не колеблясь, ответил на него. Не знаю, насколько жалко я звучал в тот момент, но она приехала спустя пару часов. Оказалось, что после того, как я решил жить один, она с мужем никуда не уехала и они осталась жить в Южной Корее, но несколько дальше от центра, в одном из частных секторов. Увидеть её рядом было ещё страшнее, чем свои неподвижные ноги. Я, кажется, впал в некое подобие припадка и абсолютно не понимал, что творил в тот момент. Поэтому, когда я пришёл в себя, то осознал несколько постыдных вещей: я разгромил прикроватный столик, у меня сорван голос, моё лицо и глаза распухли от слёз и я сижу в объятиях своей матери, которая утешающе гладит меня по голове. Кто бы мог поверить, что четырёхлетний обиженный и брошенный Мин Юнги найдёт своё утешение спустя двадцать пять лет? Я вот не сразу поверил, и поэтому пришлось делать всё по новой, но мы с мамой стоически вынесли и эти внезапные перемены. Я учился жить с тем, что имею и чего лишился, а она вновь учила меня всему, что необходимо, и в том числе к своему участию в моей жизни. Было удивительно, но она не посчитала, что я сошёл с ума или у меня внезапная амнезия, и просто без лишних вопросов восполнила мои пробелы прошедших лет. Видимо, она считала, что всё ещё расплачивается за свой поступок, потому что однажды, когда мы сидели у меня дома и вели какую-то незатейливую беседу, она внезапно произнесла следующее: – Знаешь, милый, всё, что с тобой произошло, просто ужасно. Это одна из худших вещей, что можно представить для любого человека, а особенно матери для своего ребёнка. И может, мои мысли эгоистичны и ужасны, но мне хочется думать, что всё это произошло не просто так. Может нам... мне дали шанс всё исправить и не потерять своего сына окончательно? Я промолчал и лишь пожал плечами в ответ, но фраза заставила меня задуматься. В одной из своих жизней я добился всего, что имею сам, здесь же мои успехи, если это называть так, реализовались во многом благодаря ей. И единственный вопрос, который остаётся у меня после всего до сих пор: считать ли это наказанием или компенсацией? И вроде бы лишившись важного, я сумел приобрести взамен не меньше, но вся эта наполненность вокруг разве кажется полноценной? Рядом вновь не было его – Хосока. Я спросил у мамы про него в первый же день, но она сказала, что в последний раз видела его, когда мы вместе с ней приезжали в её родной город за несколько дней до смерти деда. И как оказалось, я не общался с Хосоком уже много лет. У меня даже не было его контакта в телефоне. Это стало тревожным знаком. Я хотел сорваться и поехать искать его, но было несколько противящихся этому фактов: моё тело, которое «со сменой хозяина» отказывалось функционировать в привычном ритме, и моя мать, которая очень долго и волнительно утверждала, что это не лучшая идея. Отчего я сильнее заподозрил неладное, но продолжал отмахиваться от её советов, тогда она решилась надавить тем, что сейчас я не в лучшей форме для многочасовых поездок. С этим сложно было не согласиться. Я пытался понять, почему наше общение с Хосоком так внезапно оборвалось, прокручивая в голове различные причины: может, я что-то сделал, или стал ему противен, или с ним могло что-то случиться? Находясь в Сеуле я пытался узнать о нём хоть что-то, но Чон Хосок и его семья больше не проживали по тому адресу, который я помнил, и всё, что я смог узнать – закусочная деда вновь принадлежит его семье, а если быть точнее - самому Хосоку. Спустя несколько дней, когда я понял, что мои мышцы вернули силу и теперь вновь могу забраться из коляски на кровать без посторонней помощи, то, недолго думая, бросил все дела и поехал в знакомый до сердечных колик город. Я был уверен, что найду его именно там, и не ошибся. Через несколько мучительных часов, изорванной упаковки салфеток и нервной "барабанной дроби" до неприятной немоты в подушечках пальцев мой личный водитель помог мне оказаться в помещении узнаваемой закусочной. Честно сказать, я растерялся, когда увидел Хосока. Один только взгляд на него вновь разбудил во мне влюблённую школьницу, которая молча любовалась его не меньшей потерянностью при виде меня. И, пожалуй, это стало последним приятным моментом за ту встречу. Беседа, которая у нас получилась придавила собой мою грудину, как монолитный гранит, распластывая под ней каждой лёгкое в сдувающийся шарик, отчего внутри раздавалось тихое скуление от покидаемого из них воздуха. Наше общение с Хосоком прекратилось раньше, чем мне думалось, а именно в тот момент, когда меня сбил автомобиль. Меня увезли в Сеул, а он остался здесь и винил себя все эти годы в том, что произошло. Потому что вселенная не знает границ для совпадений и пересечений судьбоносных отрезков, а Хосок, как оказывается, умеет прощать кого угодно, кроме самого себя. Сопутствующие его "вине" факты были смешны и неоднозначны одновременно. Если то, что я выбежал на дорогу и принял удар на себя, было понятно без слов и считалось для меня вполне разумеющимся, кроме, конечно же, Хосока, то вторая причина, о которой знал всё это время лишь он, вызвала непонятные чувства. Как известно сбивший меня водитель был пьян, поэтому он не справился с управлением, но то, что он был в тот день на корпоративе в закусочной деда, где мы с Хосоком «играли в официантов», и там же напился, благодаря чему Хосок с постоянной периодичностью подливал в его стопку алкоголь, стало новостью. И вроде бы это ведь херня. С чего вдруг он должен был следить кто, что и в каком количестве пил, но красной тряпкой для разбушевавшихся мыслей стало ещё одно откровение. Когда мой дед забрал у этого незнакомца ключи от его авто и сказал, чтобы он вызвал такси, чему тот был вовсе не рад, то Хосок поступил крайне неразумно. Мужчина предложил ему заплатить, за то, чтобы Хо тихо и не заметно от других вернул ему ключи от машины… и тот согласился. Круг замкнулся, образовав в моей голове полноценную картину. Все шестерёнки встали на свои места, и каждая запустила отведённый ей механизм в этом ржавом колесе. И во всём произошедшем, получается, всё это время было три главных героя. Чон Чонгук, который перепутал пакеты. Квон Кёгум, который не обратил внимания на ошибку в своём имени, и… Чон Хосок, который пошёл на поводу безусловно выработанной привычки за своё детство, где каждый вон давался кровавым потом. Получалось, что каждый расплатился за свои ошибки ещё в тот раз, и сейчас я стал во всём этом что-то вроде козла отпущения. Набил себе шишек за чужие оплошности и получил тем самым непередаваемый и особо ценный опыт в моей жизни, подтверждающий, что всё возвращается бумерангом. Как ни странно, эта мысль заставила меня рассмеяться. Да чего там, я хохотал и завывал от смеха, как раненный ламантин, вместо того, чтобы обозлиться на весь мир, чем несколько напугал Хосока. Когда я успокоился, то спросил у него: «Неужели именно это стало причиной, почему ты перестал со мной общаться?» На что он ответил мне с непонимающим взглядом: «Юнги, это ведь ты оборвал со мной все связи, а не я». Оказывается, на следующий после аварии день, когда я был в больнице, Хосок пришёл проведать меня, но я сказал, что не желаю его видеть. Он не поверил и всё же как-то проник в мою палату, но когда мы увидели друг друга, то я отвёл от него взгляд и сказал, чтобы он сейчас же ушёл и никогда не смел сюда приходить. Он пытался увидеться на следующий, перед моим отъездом, день, но я был ещё жёстче и потребовал его прогнать. И вот тут-то, если бы я стоял, то мои колени несомненно бы подогнулись от услышанного. Неужели я мог обозлиться на него за то, что пострадал сам? Тогда ради чего я вообще кинулся его спасать? Хоть плата получилась действительно высокой, но разве я знал о том, что было или будет? Да даже сейчас, если бы всё повторилось поминутно, то я также кинулся защищать его, как и тогда. Хосок до сих пор был убеждён – причина нашего разногласия в его "вине" и в том, что я знаю о его «ужасном» поступке. Я стал его уверять, что это абсолютно не так, на что он спросил у меня, почему я не пытался связаться с ним всё это время. И… я не знал, что на это ответить. Тот же самый вопрос мне хотелось задать самому себе. Мы вели недолгую, но неловкую и смущающую беседу из бесконечных извинений. И у меня почти получилось убедить его в том, что я не держу на него зла и обиды. В конце я решился и спросил, готов ли он вернуть всё как было, потому что те чувства к нему, которые я несу в себе все эти годы, кажется, ещё немного и могли изничтожить меня до состояния атома. И его ответ лишил меня пульса, дыхания и самоощущения в этом мире на добрых полторы минуты, пока он с виноватым лицом говорил, что уже слишком поздно… Что он уже давно любит другого. Что они познакомились ещё в старшей школе, и он чуть старше его, но у них полное взаимопонимание. Что сейчас они работают вместе в бывшей закусочной деда, которую тот отдал в его полноценное пользование. И что теперь слагаемое Чон Хосок приравнивается к значению «встречаемся, живём вместе, любим друг друга» с абсолютно другим слагаемым. У которого самое мерзкое имя, что я когда-либо слышал в своей жизни – Ким Сокджин. И всё что он может, то вновь стать моим другом… – Другом… дру-гом… д р у г о м, – билось в моём сознании-клетке напуганной канарейкой. – Он нашёл мне замену… – прутья сомкнулись, переломив собой хрупкую птичью шею.

«Надеюсь, что ты выдержишь и это, Юн-Юн…»

Мне кажется, что эта фраза имела отношение не к моей инвалидности, а именно к этому моменту. К осознанию, что я потерял его. Вновь.

«…когда я вернусь, то Хосок… он правда будет там?

– Будет…»

И меня не обманули в этом. Но разве кто-то обещал, что он будет моим? Единственное, что я смог выговорить перед отъездом, это попросить у Хосока его номер телефона и спросить, могу ли я связываться с ним, если тот не против. Он, кажется, был рад это услышать и сказал, что я могу звонить, писать и приезжать в любое время. Когда мы обменялись с ним контактами, и водитель помог моё окончательно разбитое тело поместить в машину и увезти обратно в Сеул, я увидел его. Этого Ким Сокджина, который выискался на моём пути, как снегопад в разгаре пляжного сезона. И я в принципе понял, почему Хосок смог забыть меня так скоро. Этот демон-разлучник чертовски красив: кукольное миловидное лицо с пухлыми губами, высокий, широкоплечий и длинноногий брюнет с томным и выразительным взглядом. Херов телепортант из обложки глянцевого журнала по непонятным причинам переместившийся в этот, с каждой секундой ещё более ненавистный мне, город прямо рядом с Хосоком. Вернувшись в столицу, я искал утешения во всем, в чём только мог его найти, но дни тянулись, а становилось лишь хуже. Мне никак не удавалось понять, почему я сам отвернулся от Хосока и что могло стать причиной? Пока я окончательно не устал от саморазрушающих мыслей и неожиданно для себя самого разоткровенничался перед мамой. И, возможно, следовало сделать это значительно раньше, потому что тогда, вероятно, не было бы всех бессонных ночей, что я провёл после той встречи с Хосоком. Мама была в курсе всего: моей ориентации, первом и затянувшемся чувстве, обидах, сложностях и потерях, чем несказанно меня удивила. Похоже, мы были с ней в доверительных отношениях или же она просто следила за мной, но скорее первое, потому как если не я сам рассказал ей всё то, что она мне тогда выдала, другие причины попахивали какой-то экстрасенсорикой. Я перестал общаться с Хосоком по одной простой и самой дурацкой из всех причин – комплексы. Комплекс неполноценности, внезапной зависимости от других людей и потери моей силы. Физической и моральной силы, которая, как мне казалось, единственное, что я мог дать тогдашнему хрупкому и зависимому от этого Хосоку. В одну минуту я лишился возможности защищать его, потому что сам начал в этом нуждаться. Стал слабым, и мой горделивый мозг не смог этого вынести. Я впал в отчаяние и прогнал Хосока, не желая, чтобы тот видел меня в таком состоянии. Вычеркнул тем самым его из своей жизни, а он послушно смирился (посчитав, что заслуживает этого). Позже, когда я более-менее привык к своему состоянию, то понял свою ошибку, но было поздно. Я узнал, что Хосок нашёл себе утешение в этом проклятом Сокджине. А как же отстаивать свои чувства несмотря ни на что? Возможно, но когда ты слабый и щуплый подросток в инвалидном кресле против высокого и складного красавца, то самоуверенность не льётся через край. Для меня выбор Хо тогда был очевиден, и я не стал напоминать ему о своём существовании. – Значит, поэтому ты не хотела, чтобы я ехал к Хосоку? Чтобы мне не пришлось вспоминать всего этого? – Я помню, как ты ужасно себя чувствовал, когда понял, что потерял его, и не хотела, чтобы это повторилось, – мама утешающе опустила ладонь на моё плечо. – Я сама прекрасно знаю, каково это – потерять любимого тебе человека.

«И пусть, конечно, глубоко внутри затаилась обида, что её не было рядом всё это время. Но разве ты можешь представить, что именно творилось у неё на душе?»

– Мам, что ты чувствовала, когда папы не стало? – Самое первое – шок, а дальше я уже ничего не чувствовала, милый. – Как это? Совсем? – Просто было ощущение, что я умерла в тот же день, что и он, а трупы, как всем известно, ничего не чувствуют. Только рядом был ты, а у меня не было ни работы, ни сил, ни желания жить. Мой отец очень выручил тогда… – И ты оставила меня с ним и уехала. – Да. Нашла работу, но денег катастрофически не хватало даже на еду, не то чтобы на билет до вас с дедушкой, поэтому всё затянулось настолько долго. Мне хотелось, чтобы ты понял, что я сделала это не просто так, а для того, чтобы устроить тебе жизнь, пусть и без отца, в которой ты мог бы ни в чём себе не отказывать, но что я могла дать тебе на тот момент? Ничего. Методом проб и ошибок у меня всё наладилось, только на это ушло значительно больше времени. Я была уже готова тебя забрать, но твой дедушка сказал, что ты не согласишься: были какие-то проблемы в семье Хосока, о чём ты сильно переживал. Он сказал, что если я заберу тебя сейчас, то ты возненавидишь меня до конца своих дней. И я решила подождать, но когда у вас всё наладилось, то я узнала, что между вами больше, чем дружба. У меня нет предубеждений о том, кто и кого должен любить, поэтому портить первые чувства сына… пусть и к другому мальчику… Пришлось вновь ждать, но оставаться совсем в стороне больше не хотелось. Я стала звонить тебе, но ты всегда был не рад этому. Молчал или грубил. Ты явно ненавидел и не желал меня видеть и слышать, и я поняла, что уже потеряла тебя. И всё, что мне оставалось лишь максимально незаметно опекать тебя: новые вещи, учебники, оплата обучения, но тут эта авария... – И ты увезла меня. – Ты был не против. Предложив выбор: остаться, я была готова привезти к тебе лучших врачей, или уехать, то ты проголосовал за отъезд. Бежать от своих проблем - это у нас семейное, и здесь я вновь не отличился. В этот раз уехать решил я сам, из-за чего и потерял Хосока. Поэтому я, как и моя мама, неготовый окончательно оставаться в стороне и забыть о своей привязанности, выбрал для себя роль немой и заботливой тени. Узнавал от деда, а когда тот умер, то уже от Давон, что происходит в жизни Хосока, и, если была возможность улучшить его жизнь (например, попросить деда, чтобы он оставил закусочную не своему внуку, а Хосоку) или необходима какая-либо помощь, то «максимально незаметно» делал это для него. О чём Хосок и «новый я» не догадывались до сих пор. Из всех собранных крошек, получалось, что я вернулся к тому, с чего всё начал, пусть и со слегка изменёнными реалиями, но всё тот же уставший и смирившийся Юнги. Это то, чем я вновь был. Язык не поворачивается сказать «кем», потому что самоотрешённая амёба с зацикленностями, скорее бесформенный предмет окружения, чем живой человек. И я разозлился. Я был в гневе на самого себя настолько, что меня едва не сотрясало до маниакальных звёзд перед глазами. Когда я стоял перед выбором «уйти или продолжить», то естественно не знал, что меня ждёт. Да и ставок никаких не делал в принципе, но теперь, вновь нырнув к тому же самому дну, я не захотел с этим мириться и решил, что с меня хватит. Я больше не хочу жить прошлым. Мне дали шанс, а то каким именно он будет действительно зависело и вновь зависит лишь от меня. И я решил, что пора начать жить, пусть в этот раз у меня есть препятствия, но я не стану смиренно опускать руки и буду бороться. Пусть это займёт у меня хоть весь остаток отведённых мне лет, но разве не это чувство делает нас живыми? Бороться несмотря ни на что.

***

Июль, 2015 год Юнги слегка улыбнулся, погруженный в свои мысли, и закурил. Пятнадцать минут назад он покинул своего лечащего врача, который сообщил ему довольно волнительную и обнадёживающую новость – есть шанс, что Мин сможет ходить. Какая-то невъебенно дорогая, новая, экспериментальная и высокотехнологичная операция уже помогла нескольким людям с теми же проблемами, что и у него, встать на ноги и, возможно, тоже самое сможет сделать для Юнги. Правда кроме денег придётся приложить немало усилий. Болезненная реабилитация, а именно это подчеркнул врач: – Крайне болезненная, господин Мин. Когда дробят кости, а затем заменяют их на что-то более прочное организм на это реагирует, увы, только болью. Тем более, что потом придётся заново учиться сидеть, что не менее болезненно, а после, если всё пойдёт хорошо, то, уже и стоять, что тоже не без боли, и если вы будете крайне терпеливы, то и ходить, как вы поняли, и здесь не без неприятных ощущений. В общем, это будет только в том случае, если операция пройдет как и положено. Вы правда готовы к этому? Юнги был готов. Готов как никогда. И чем больше врач говорил слово боль, тем быстрее хотелось начать. Не потому, что Мин вдруг заделался мазохистом, а потому что это был очередной вызов. А Юнги решил, что теперь он будет брать, как говорится, от жизни всё и не станет упускать своих возможностей. Зазвонил телефон, возвращая из воодушевлённых мыслей. Мин поднял трубку, отвечая на звонок своего водителя, который сообщил, что он в пробке и заберёт его лишь через 15 минут. Юнги понимающе замычал в ответ, следом отключая вызов. Пусть погода стоит и крайне ужасная: жаркая духота, а он в плотных джинсах. Не пугать ведь окружающих своими скрюченными конечностями. Но он сегодня в прекрасном настроении, а также спасало ситуацию, то что сигарета только закурена, и ещё как-то очень удачно нашлось место в тени дерева, спрятавшего его от палящего солнца, и даже приятно обдувает откуда-то подозрительно взявшийся, едва заметный ветерок. «Пятнадцать минут, значит… Ну что ж – подождём». Юнги со вкусом затянулся сигаретой и быстро набрал сообщение: Юнги (14:30 pm): Хэй, я был у врача J-Hope (14:30 pm): Привет! И как? Что говорит? Юнги (14:31 pm): Сказал, что ты будешь пускать слюни на мою сексуальную походку в ближайшем будущем J-Hope (14:31 pm): Правда? Это же лучшая новость за день! Юнги (14:32 pm): Я тоже так считаю J-Hope (14:32 pm): Извини, нужно идти. Джин зовёт У нас сегодня клиентов куча Позже спишемся Мин неспешно выдохнул густое облако и ухмыльнулся. Они с Хосоком ежедневно переписываются уже больше месяца, сообщая друг другу мелочи из своих жизней и периодически присылая фото, если что-то действительно покажется интересным. Правда общение скорее напоминает те самые диалоги друзей, когда один холостяк, а второй - состоящий в счастливой семейной паре. Где тот, кто в отношениях пишет ответы из серии: «Мы ходили сюда…», «Мы делали то…», «Джин сказал…», и самое убийственное «Давай мы познакомим тебя с кем-нибудь, Юнги-а. У Джина есть подходящий для тебя друг в Сеуле…», что несомненно подбешивает Юнги, но он лишь молча закатывает глаза на очередное подобное сообщение, отвечая в непринуждённой манере и делая вид, что, мол, справится сам и рад за такой прекрасный союз своего друга. Да, Мин согласился быть другом. Пусть это задевает расшатанную сердечную мышцу, но было бы лицемерием сказать, что его больше не интересует Хосок и всё, что с ним связано, и молча удалиться в закат. Хо жив, он здесь и вроде как счастлив, и Юнги постарается научиться радоваться за него. Пусть и не так быстро, но он правда будет стараться. Юнги посмотрел на часы. Прошло всего пять минут, а водитель подъедет лишь через десять. Вновь затянувшись сигаретой, он решил отвлечься и начал неспешно листать новостную ленту одной из страниц своей социальной сети, когда его палец замер, остановившись на публикации фотографии со знакомым лицом. На ней длинноволосая блондинка счастливо улыбается, глядя на маленький свёрток в руках. Девушку нежно приобнимет за плечи неизвестный Мину темноволосый мужчина с азиатской внешностью и с такой же счастливой улыбкой смотрит в кадр. Где-то сбоку маленький мальчик заглядывает в свёрток в руках девушки с восторженным взглядом. Подпись под фото гласит: «Добро пожаловать в этот мир, наша девочка». Губы Юнги непроизвольно растянулись в ответной улыбке радостным лицам на фото, а в груди словно расплескалась нежно кутающая теплота. «Поздравляю, Хана – теперь у тебя полный комплект!» Несколько недель назад Мину вдруг стало интересно, как сложилась жизнь его жены. (Бывшей жены?) Благодаря социальным сетям она нашлась довольно быстро. Юнги не стал ей ничего писать, ведь в этот раз они, получается, не были даже знакомы, но подписался на её обновления и теперь с редкой периодичностью узнавал события из её жизни, которая сложилась вроде как вполне отлично: у неё уютный дом в Брайтоне, любящий муж, сын, французский бульдог и рыжий кот безымянной породы. Теперь перечисленный список пополнился ещё и дочерью. Юнги на самом деле был рад за неё, понимая, что никогда бы не смог сделать её настолько же счастливой, какой она казалась сейчас. Продолжая увлечённо рассматривать фото, Мин даже не заметил, как в пару секунд небо заволокло серыми тучами, и лишь дёрнулся, когда на экран телефона неожиданно упали несколько блестящих капель. Он уже и забыл, что такое сезон дождей в родной стране. Грозовые тучи, появляясь будто из ниоткуда, застилали собой всё небо в душную серость и извергались кубометрами влаги на всё живое под собой, пропадая после исполинского полива так же внезапно. «Вот же зараза!» Дождь хлынул сильнее, стекая холодными каплями за ворот футболки Юнги, как внезапно резко отступил, словно наткнувшись на купол, отчего Мин невольно поднял голову, глядя на знакомого человека, который стоял рядом под большим зонтом, прикрывая им себя и Юнги от непогоды. «Чимин?» Это был он. Всё тот же, каким его помнил Мин, но теперь его волосы были такими же тёмными, как и у Юнги. Младший улыбнулся, и в его глазах появились знакомые искорки: «Я не помешаю вам, если постою рядом?» Мин отрицательно помотал головой, не издав ни звука, сам не понимая, почему до сих пор удивлён видеть Чимина возле себя. Может, потому что они впервые встретились, когда Юнги был «собой»? – Ждёте кого-то? –младший вновь улыбнулся и добавил: – Думаю, что вы не против, если мы подождём вместе. Юнги напрягся, появление младшего всё ещё было неожиданностью: «Почему ты здесь?» Чимин указал свободной рукой в сторону здания клиники, где сегодня был Мин: «Я навещал своих родных вон в той больнице и случайно вас здесь заметил. Не мокнуть ведь вам под дождём, когда у меня есть такой большой зонт, правда?» «Навещал родных?» – В твоей семье кто-то заболел? – Юнги затянул в лёгкие сигаретного дыма и попытался придать своему взгляду непринуждённое выражение, пытаясь скрыть этим непонятно откуда взявшееся чувство тревоги. – У моей мамы была почечная недостаточность в острой форме. Долго лечили, но всё же пришлось делать пересадку почки. Сейчас всё хорошо. Идёт на поправку, – без ужимок и слишком открыто выдал младший. – Вы смогли найти донора? – Юнги всё ещё помнил, как Чимин, сидя за кухонным столом, отрешённо объяснял ему, отчего погибла его мама, которой вовремя не нашлось подходящей замены больного о́ргана. – Да, им стал мой сводный брат. Никто из ближайших родственников не подошёл на эту роль, даже я, а он взял и сам сдал анализ на совместимость и, когда понял, что единственный из нас, кто подходит... У нас с ним общий отец, а не мама, а он вот так просто – я отдам ей свою почку… Папа даже заплакал, когда узнал об этом. Чонгук для нас теперь настоящий герой. «Нихера себе... Чон отличился и в этот раз». – Мама со сводным братом сейчас лежат в соседних палатах. Навещаю их во время перерыва между парами, мой университет здесь неподалёку, – Чимин указал куда-то в сторону ближайших высотных домов и следом поинтересовался: – Вы здесь тоже кого-то навещаете? «Навещаю? Он что издевается? Или считает, что я в этом кресле просто по приколу?» Мин сделал последнюю затяжку своей сигареты и, затушив её под тяжёлыми каплями, падающими с зонта, кинул окурок в урну неподалёку: «Ага, навещаю. Своего врача-реабилитолога. Он, конечно, не идёт в сравнение с твоим братом и не предлагает отдать свои ноги, но зато молча терпит мои маты, пока я заново учусь жить со своим телом. Неплохой мужик». – Значит, сегодняшний урок жизни с телом прошёл удачно, да? – в глазах Чимина заискрился фейерверк лукавых блёсток. – Вы действительно выглядите сегодня счастливее, чем обычно. Улыбайтесь чаще – у вас красивая улыбка. «Чего?» Чимин поднял руку, привлекая внимание к приближающемуся к ним автомобилю: «Это ведь ваша машина там едет, да?» Мин заторможено кивнул, разглядев знакомое авто: «Моя». Младший как-то слишком резко развернулся к Юнги, отчего стекающие по зонту капли разлетелись в разные стороны: «Я не хочу напрашиваться, но подвезите меня до университета, пожалуйста». Мин удивлённо посмотрел на Чимина, почему-то не ожидая от него подобной самоуверенности: «Это плата за пользование твоим зонтом?» – Ну, пусть будет так, – на лице Чимина мимолётно показалось откуда-то взявшееся смущение, которое тут же сменилось на неприкрытую радость, когда Юнги обратился к вышедшему из авто водителю: «Подбросим мелкого по пути». Университет Чимина действительно находился совсем рядом от больницы, и дорога до него заняла не больше десяти минут, но, казалось бы за такое незначительное время, младший успел посвятить заинтересованного его жизнью Юнги в необходимые тому подробности и, не осознавая этого, успокоить волнение старшего за казалось бы уже слишком близких незнакомцев. Все члены семейств Квон-Пак и Пак-Ким ведут вполне себе спокойное существование и никогда не были участниками аварий, в которой кто-либо из них мог погибнуть. Про Чонгука тоже было упомянуто в порыве разоткровенничавшегося и как-то слишком разнервничавшегося Чимина. О существовании сводного брата он узнал довольно давно, они виделись изредка на летние каникулы, но стали чаще общаться, когда семья Чимина перебралась в столицу из-за болезни его мамы пару лет назад. Тот (всё также) преподаёт японский язык и не изменяет своим привычкам, потому что «...его иногда навещает в больнице один его ученик… светловолосый такой». Мин едва заметно улыбнулся, кажется, понимая, о ком идёт речь. Когда машина останавливается неподалёку от ворот университета Чимина, то тот несколько задерживается, выходя из авто, и обращается к Мину, имя которого он также успел узнать за эту недолгую поезду: «Юнги, ты не против если мы обменяемся номерами телефонов?» – Эм… ладно. Только зачем? – Юнги на самом деле не понимает, почему младший просит об этом. – Ну, а почему бы и нет?

***

Чимин стоит ещё несколько секунд возле ворот у входа на территорию своего университета и провожает взглядом удаляющееся от него авто, в котором он только что находился. На самом деле он соврал о том, что случайно увидел Юнги. Хотя это от части правда, он действительно нечаянно заметил за коридорным окном брюнета в инвалидном кресле, когда ждал выбранный напиток в автомате с газировкой, но было это далеко не сегодня. И, когда взгляд уловил хмурого незнакомца, с миром Чимина что-то случилось. Это просто переворот на сто восемьдесят градусов без возможности вернуться обратно. Потому что Чимин, кажется, до сих пор не осознавал, что подобный образ может запасть в его сердце, отчего оно начнёт биться на несколько ударов быстрее, и это чувство далеко не жалость или сострадание. От последних не учащается дыхание и ладони предательски не потеют. Он сам не понял, как так получилось, но к концу недели он уже знал не только, во сколько уезжает из больницы Мин, но по каким именно дням и в какое время он туда приезжает. Знает, на какой этаж он поднимается и какую марку сигарет закуривает каждый раз, ожидая своего водителя. И Чимин вообще-то никогда не носит с собой зонт, а тут делает с завидным постоянством, но всё это время было раздражающе солнечно - до сегодняшнего дня. И если быть совсем уж откровенным, то у него поджилки тряслись, пока он шёл от выхода из больницы до Юнги. И как Пак вообще не упал в обморок, а смог заговорить первым, было для него самого загадкой, но то, что список контактов пополнился желанным набором цифр буквально несколько минут назад, затмевало собой до сих пор трясущиеся от волнения пальцы, нажимающие кнопку исходящего вызова. – Алло, Юнги. – Чимин? Ты что-то забыл? – Да, пригласить тебя на ужин. – Ужин? – Да. Я понял, что много рассказал тебе о себе, поэтому теперь твоя очередь. Ты мне считай должен. Поэтому – ужин. Сегодня вечером. Скажем в семь. Ты согласен? – Должен, значит? Почему мне кажется, что я это уже где-то слышал?– смеётся в трубку Мин, но соглашается, потому что всё ещё помнит, насколько нежные и мягкие губы у этого парня с чертовски милым румянцем на щеках от вспышек внезапной самоуверенности; Чимин же, в свою очередь, больше не будет набираться смелости целый месяц, чтобы сделать очередной шаг.

Конец