Плацебо

— Яновский Мирослав Владимирович, 07.03.20** года рождения, — начал читать я, едва шевеля языком. — Сын окружного судьи, Яновского Владимира Олеговича и, известного прокурора города ****, Яновской Ольги Викторовны, пропал прямо из дома в день своего шестнадцатилетия. Родители мальчика заявляют, что никаких конфликтных ситуаций у них в семье не возникало и уверяют, что их сын не мог уйти из дома сам. Хотя, некоторые друзья Мирослава утверждают, что после смерти сестры, тот… — буквы поплыли перед глазами, и я моргнул несколько раз. Читать дальше сил не было. Поднял глаза и посмотрел на хмурого Эмиля. — Это всё?  — Это только часть одной статьи. Я нашёл таких несколько. По сути идентичные, ну разве что мелкие детали отличаются. А ещё есть объявление о розыске и довольно реальное дело о пропаже человека.  — А эта сестра… — сглатываю. — Тут не написано…  — А вот тут, как раз хуже и не придумаешь. — Эмиль тушит окурок в пепельнице и сразу же подкуривает ещё одну. — Мир с сестрой были близнецами, она умерла от рака в феврале, за три недели до того, как он пропал из дома, — у меня дыхание сбивается, а он продолжает не глядя на меня: — И знаешь, что я тебе скажу, если бы сейчас, не дай Бог, что-то случилось с Майей, Ангел бы свихнулся… И это вовсе не потому, что они когда-то спали вместе, просто вот такие вот они — эти близнецы. Возможно, и у Мира так было.  — Скорей всего…  — Кроме статей, которые появились уже после пропажи, есть ещё несколько упоминаний о мальчике. Оказывается, он отличник-медалист, со знанием нескольких языков и двумя победами в областных чемпионатах по плаванию. Правда, последнее резко забросил после того, как его сестре поставили смертельный диагноз…  — Блять! — комкаю в пальцах листок и выбрасываю в мусорное ведро, как будто бы так смогу выбросить и саму правду.  — Как-то ты слишком мягко характеризируешь ситуацию. Я бы сказал, что это полный пиздец, — протягивает мне пачку с сигаретами, и я беру одну. — Егор, ты хоть не трахнул его?  — Нет…  — Уже проще… — выдыхает облегчённо. — Теперь надо подумать, как связаться с его родителями, чтобы…  — Что? Ты о чём? — давлюсь дымом.  — О том, что нужно поставить в известность его семью.  — Нет.  — Что значит, нет? Егор, ты в своём уме?! — орёт на меня громким шёпотом. — Да если его у тебя найдут, эта семейка тебя живьём зароет, хрен выкарабкаешься! И я безмерно счастлив, что ты не успел поваляться с ним в кровати, потому что мне не хотелось бы потерять лучшего друга.  — Нужно с Миром поговорить.  — Ты идиот? Только вякнешь ему, что его раскрыли, и его тут же ветром сдует.  — Возможно, у него есть причина прятаться от родителей? — оглядываюсь на коридор, закрыта ли дверь в спальню.  — Конечно! Пацан наркоман! Какой родитель за такое по головке погладит? Может, поэтому и умотал, что родаки хвост прищемили и запретили хуйнёй маяться. А ты, придурок, если собрался прятать его у себя. Всё равно, рано или поздно его кто-то заметит. — Эмиль нервно поправляет рубашку. — В лучшем случае тебя посадят, в худшем — закопают.  — Мне нужно с ним поговорить.  — Егор, я тебя прошу, подумай хорошо. Не пори горячки.  — Я не могу так с ним поступить!  — С ним? Может, ты с собой так не можешь поступить? Мне почему-то кажется, что ты пацана уже к себе прилепил и оставил, даже у него самого не спросив. Так?  — Не так! — не сдержавшись выкрикиваю. — Блять, не дави ты, и так хуёво.  — А дальше ещё хуже будет. Учти. И начни шевелить мозгами, а не тем, что у тебя между ног. Он ребёнок, тебя закроют, на хуй, за совращение и похищение!  — Вот кто бы говорил, — смотрю, как он возмущённо сжимает губы. — Самому много было, когда так же совращался?  — Немного, — видимо решает не обижаться. — Даже поменьше, чем твоему. Но у меня ситуация была другая. Мы сами между собой всё разрулили.  — Май разрулил. Ты просто согласился с его решением.  — Да, пусть Май. Спасибо ему большое, у него мозгов на это хватило. А я его любил просто, мне тогда этого хватало. Да и сейчас хватает вполне. А у тебя, что?  — Ничего пока.  — Вот именно. Ни-че-го! Ты даже не знаешь, как пацан к тебе относится, ты не знаешь его истории и кто там прав и виноват, да ты сам его… — Эмиль замолкает на полуслове и вглядывается мне в лицо. — Ты сдурел, что ли?! Только не говори мне… Ты, блять, что, влюбился?! Совсем с мозгами не дружишь? Ты кроме его имени нихера о нём не знаешь! Какого, Егор?  — Ревнуешь? — вырывается само собой и я об этом тут же жалею.  — Придурок! Ты для меня так же дорог, как Ангел! Хоть и люблю я вас по-разному. Я за тебя бошку любому оторву! Только на кой чёрт ты сам, намеренно свою голову сунешь в такое дерьмо?  — Я же его не похищал, он просто тут живёт. Так и скажем.  — Да, все прямо разбежались тебя слушать и тебе верить. У каждого своя правда, Егор. Ты вот парню урезал доступ к наркоте, а он возьмёт и решит, что от родителей легче свинтить, чем от тебя, и вякнет, что ты его похитил. Жертвой себя выставит перед папиком, чтобы самому пизды не получить! — Эмиль отворачивается к окну и уже тише выдыхает: — Думаешь тебе спасибо кто-то скажет?  — Я скажу.       Замираю, так и смотря на спину Эмиля. Вот идиоты, на хрена орали, как потерпевшие, знали же, что не одни.  — Что ты сказать можешь? — Эмиль оборачивается, как ни в чём не бывало, и смотрит мне за спину. — Подозреваю, у тебя даже паспорта нет, сказатель, блять. Папуля за шкирку возьмёт, и будешь говорить только то, что ему нужно.  — Не буду. — Чувствую, как тёплые ладони обвивают меня за талию и вижу, как расширяются в удивлении глаза Эмиля. — Я вообще к нему не поеду. Я с Егором останусь. Дергаюсь, чтобы обернуться, но меня не пускают, сжимают руки сильнее.  — И что, будешь до восемнадцати сидеть в четырёх стенах? Ты же умник, с медальками и мозгами, должен понимать, что тебя ищут и шанс попасть, кому надо на глаза, есть всегда.  — Внешность изменю…  — Вот ты дурак… Да вы оба дураки! Внешность он изменит… — Эмиль открывает холодильник и, достав оттуда бутылку с остатками виски, делает глоток прямо из горлышка. — Давай вываливай всё как есть, а мы подумаем, что можно сделать. Только лапши не вешай опять.  — Я не врал!  — Не ты ли, родной, ляпнул, что тебе восемнадцать уже?!  — Один раз… — прячет лицо у меня между лопатками, своим дыханием сквозь ткань разгоняя мурашки под кожей.  — Вы точно не переспали? — Эмиль смотрит только на Мира.  — Нет, — хрипит тот и утыкается мне в спину ещё сильнее.  — Успокойся, — шиплю на Эмиля и, обхватив рукой тело позади себя, всё же вытягиваю парня вперёд. — Мир, думаю действительно будет проще, если ты всё расскажешь.  — Ему? — бурчит и прячет глаза.  — Ну, с ним у нас больше возможностей расхлебать это всё без критических последствий. Я понимаю, Эмиль тебе не очень нравится…  — С какого это, я ему не нравлюсь?! — тут же вопит Эмиль. — Как задницу ему мыть безсознательному, так нормально, а тут не нравлюсь вдруг!  — Тебя никто не просил! — Мир тоже начинает орать, и у меня челюсть чуть ли не на пол падает. — На хрен ты вообще про меня искал что-то?! Заняться нечем в своей конторе?! Пошёл бы, дал своему блондину и успокоился!  — А ты, смотрю, знаешь, как надо успокаиваться? То-то липнешь к Егору. Успокаиваешься так?! Только, если у него мозги в башке есть хоть немного, он тебя на хуй пошлёт, причём не на свой!  — Я не липну! — Мир впивается пальцами в край стола и наклоняется вперёд. — И он не твоя собственность. Нечего ему указывать!  — Егор, да что за нахрен?! Закрой своему выёбышу рот, он и так наворотил дел, а сейчас ещё дотявкается.  — Сам закрой! — рвётся вперёд Мир, и я придерживаю его за плечи.  — А ну, тихо! Оба заткнулись и сели! Одурели, что ли?! — силой усаживаю Мира, надавив ему на плечи, и с укором смотрю на севшего самостоятельно Эмиля. — А ты-то куда завёлся? Будь умнее.  — Ему это не грозит, — бормочет Мир.  — Я ему сейчас пизды дам, если ты не можешь, — заключает Эмиль, но голос уже более спокойный, да и взгляд потеплел.  — Своему белобрысому давать будешь, хотя у тебя и органа такого нет. Разве только через…  — Мир!!! — это уже я не выдерживаю.       Впервые вижу, чтобы пацанёнок был в таком бешенстве, не считая дня, когда его крутило в ломке. А Эмиль, тот вообще, как с катушек скатился, уже и не помню, когда его последний раз так трухало от злости.  — Да что с вами такое?! — перетаскиваю ещё один стул поближе к Миру и сажусь чуть сзади, приобнимая за плечи.  — Он первый. — Мир откидывается на меня и ехидным взглядом смотрит на Эмиля.  — Слышь, ты! Я…  — Эмиль, пожалуйста, — приходится упрашивать, а то мы так до ночи тут не разберёмся.  — Ладно. Ладно, — хмурится и отводит глаза от мальчишки в моих руках. — Притворюсь, что его тут нет.  — А может сделаешь так, чтобы тебя тут не было?       Вот не пойму, что вселилось в этого паренька, полчаса назад чуть ли не мурчал у меня на плече.  — Мир… — начинаю опять объяснять, как маленькому. — Ты же взрослый парень. Сам понимаешь, без его помощи никак. Я обычный фотограф, я не смогу тебя защитить без связей, а у Эмиля они есть.  — Я больше не буду, — выдавливает и кривит губы, вот сейчас он точно похож на школьника. Подумав пару секунд, всё же добавляет: — Только пусть он не командует.       Уже вижу, как Эмиль открывает рот, чтобы отгавкнуться, но успеваю припечатать его взглядом, и тот затыкается, так и не успев выдавить из себя ни звука. Устроили мне тут детский сад!  — Так что, расскажешь? — шепчу Миру в висок и вижу, как его кожа покрывается мурашками, Эмиль тоже это видит и только показательно закатывает глаза.       Мир бросает ещё один недовольный взгляд в сторону моего друга и поудобнее устраивается у меня на плече…

***

      Почти с рождения мы были переброшены на руки няньке, потому что мама не могла бросить работу на такое долгое время. Да и дети для неё были не такими уж желанными, скорей всего наследников требовал отец. На тот момент нашей матери было уже за тридцать, а отцу недавно стукнуло тридцать шесть. Родителей дома мы видели не так часто, но особо не жаловались. Когда с малого привыкаешь, что мама и папа — это те дядя и тётя, которые утром говорят «Привет», а перед сном «Спокойной ночи», и, по большому счёту, в жизни твоей не присутствуют, считаешь, что именно так и нужно. Помню, как впервые, лет в пять, (на чьём-то дне рождения) я увидел, как папа моего знакомого играет с ним в машинки и дурачится, изображая из себя лошадь. Тогда я подумал, что у него, взрослого человека, не всё в порядке с головой.       Наша няня была довольно пожилой женщиной, поэтому шумные игры, да и вообще, игры не сильно приветствовала. Любимым её занятием было чтение книг. Ещё не пойдя в школу, мы с сестрой уже умели читать и писать, знали почти все сказки, могли наизусть рассказать пару десятков довольно взрослых стихотворений и даже пытались петь. Конечно, всё с той же подачи нашей няни. У нас не было шумной дружной компании, как у любого другого ребёнка, мы не возились в песочнице, не били коленки на великах, не играли в войнушки. У нас были только мы сами. Я у Олеси. Олеся у меня. Ну, и престарелая женщина, которую мы попросту звали бабушкой.       Пойдя в школу, мы поняли, что такое дружба. Вот только дружбу эту мы наблюдали со стороны. Нас по-прежнему было двое. Олеся и я.        Помню, первый друг у меня появился в четвёртом классе, и то совершенно случайно. Парнишка просто защитил меня от более старших ребят, а я, ошалев от такого бескорыстного поступка, готов был душу ему отдать. В тот день мы впервые поссорились с Олесей. Наверное, это было и к лучшему, потому что назло мне сестра начала общаться с девочками из класса. В итоге, через пару месяцев мы обзавелись настоящими друзьями, с которыми можно было поиграть, пошуметь, поделиться тайнами и просто общаться. Примерно в то же время наша нянька-бабушка стала жаловаться на здоровье, и, в конечном итоге, её просто заменили на более молодую и продвинутую тётку. Мы не понимали почему. Мы любили эту старушку, а не новую накрашенную фифу. Но нас не спрашивали. Как обычно.       В шестом классе я впервые подрался из-за девчонки — своей сестры. В дальнейшем это повторялось регулярно и довольно часто, и отец решил, что мне нужно заняться спортом. Плавать мне нравилось, а ещё нравился азарт, когда ты первый касаешься кончиками пальцев бортика бассейна, и половина твоей группы смотрит на тебя с восхищением, а вторая половина со злостью и завистью.       В начале восьмого класса я всерьёз увлёкся фотографией. Отец, видимо чувствуя какую-то вину за постоянное своё отсутствие в нашей жизни, подарил мне тогда дорогущий профессиональный фотоаппарат и дал добро на организацию мини-студии в одной из пустующих комнат дома. Конечно же моей первой моделью и музой стала Олеся. У меня были тысячи снимков, и на большей их части присутствовала сестра. Именно я по снимкам первый заметил, что с ней что-то не так. Красавица и хохотушка, она стала тускнеть на глазах, больше грустила и часто плакала, буквально за месяц превратившись в тень себя прежней. Возможно, мы бы успели что-то сделать, но в тот самый момент родители были в другой стране, решая какие-то свои дела, и на мои взволнованные слова по телефону не слишком обращали внимания. Конечно, мама сразу же заставила сестру пройти обследование, на расстоянии, за тысячи километров, спихнув всё на няньку.        Или эта женщина не слишком заморачивалась или врачи не доглядели, но тогда у Олеси не нашли ничего, кроме лёгкой анемии и истощения организма. Естественно, всё списали на переходной возраст, мысли о мальчиках и на модные диеты. Только я-то знал, что Олеся никогда не стремилась к модельной худобе, мальчики её мало интересовали, да и капризов у неё не было, которые обычно присущи всем подросткам.       Повторное обследование проводили через четыре месяца. Нашли. Но было уже поздно. Олесе не помогла ни первая химия, ни вторая, скорее, наоборот, добила её. Я каждый день грыз себя, что не сделал всего, что было нужно. Не настоял, не заставил родителей вернуться, не уговорил их сразу после первого обследования обратиться к другим врачам. Перепроверить. Родители, наверное, тоже считали себя виноватыми в какой-то степени, но вместо того, чтобы проводить больше времени с дочерью, наоборот, отдалились ещё больше. Возможно, им было тяжело видеть её такой, об этом я мог только догадываться. А вот я, наоборот, чуть ли не прописался в больнице. Иногда даже ночевал там. В один прекрасный момент доктора устали чуть ли не силой выталкивать меня из палаты и позволили мне эту малость. Я кормил Олесю, помогал мыть, менял капельницы, с молчаливого разрешения медсестры. Я фотографировал. Каждый день, по одному кадру. А потом плакал ночами, просматривая фото и душа в себе рыдания, чтобы не спугнуть поверхностный сон сестры. Я сделал ровно сто пять фотографий в стенах больничной палаты. А потом Олеси не стало. Ещё вечером она слабо улыбалась мне, а уже к полуночи, когда я вынырнул из тяжёлого сна, понял, что держу в пальцах уже остывающую ладонь.       Я тогда наглотался обезболивающих, приговорив остатки лекарств, что давали Олесе, но видимо доза была слишком маленькой. Меня откачали и поместили под домашний арест. Выпустили только на пару часов — на похороны. Спустя два дня я опустошил мамину аптечку, в этот раз попав в реанимацию на пару дней. Спустя две недели, только выйдя из больницы, шагнул под колёса проезжающей мимо машины. Водитель чудом успел повернуть, не зацепив меня.       На свой день рождения я увидел на столе отца договор с дорогой клиникой, где лечили таких психов, как я. В пациентах значилось моё имя.       На сбор необходимых вещей ушло минут двадцать. Ещё десять на то, чтобы взять некоторую сумму денег у отца из сейфа.       Через два дня отец заявил о похищении, и меня объявили в розыск.

***

      Эмиль молча делает глоток из бутылки с остатками янтарной жидкости, а я чувствую, как тисками сдавливает горло.  — Блять, — друг отворачивается от нас и закуривает в приоткрытую форточку. Я бы тоже покурил, но не хочу отрывать от себя прижавшегося Мира.  — Егор? — не оборачиваясь, начинает Эмиль.  — М? — боюсь говорить, подозревая, что голос будет дрожать.  — Обещай, что будешь носить цветы на мою могилу, если Ангел уроет меня за помощь твоему пацану.  — А ты сможешь помочь?  — Я постараюсь.