hello from the other side

Message To Bears — You Are A Memory

Сильная боль, сдавливающая все мышцы, проходящая через весь организм по тягучей крови режет больнее той, когда ты ударяешься мизинцем о тумбочку. Даже, если она чугунная. Лили еле-еле открывает глаза, пытаясь приложить все усилия, чтобы голова не взорвалась от еле слышных голосов с первого этажа, будто молотом по колокольне, бивших сейчас по её голове. Странные смутные воспоминания словно открывают глаза, заставляя девушку резко подскочить, увеличив боль в два раза. Вот он. Прямо перед ней. Живой и невредимый, лишь со шрамом в виде молнии во лбу. Смотрит удивленными глазками, но не плачет, лишь палец большой в рот засунул, да посасывает — проголодался. Прижимает его к себе, невольно сдавливая со всех сил и сразу же отпуская, услышав такое обидное «хмык», что смех сам вырывается из пересушенного горла. — Гарри, мы живы! Ты жив, — смеётся, так искренне, как сам малыш в канун Хеллоуина, когда его отец пускал разноцветные пузырики, — Я жива, папа жив! Папа жив. Жив, жив, жив! По крови, прогоняя жгучую боль, проносятся эндорфины, да такое количество, что от их передоза и умереть можно. Жив! Лили спускается по полуразваленной лестнице, перепрыгивая каждое препятствие, весело смеясь и всё еще не отпуская Гарри, но замолкает, глядя на ошарашенные лица друзей, незнакомых людей, но не его.

Почему?

— Где Джеймс? — хмурится, так и не выпуская крохотное тельце из тонких рук. — Где он? — Лили…ты, ты выжила? — Ремусу приходится откашляться несколько раз. Глаза не верят, уши не слышат, а сознание не может прийти в себя. — Нет, я — привидение, — закатывает глаза, не понимая, что так удивляет Волчонка. Но смутные подозрения давят где-то ниже живота. — Так где Поттер? — Лили, он… — хрипит Блэк, на которого действует успокоительное, из кресла, — Ему не повезло… Как вам. Неприятное чувство будто расталкивает эндорфины, застужая кожу, снимая розовые очки, превращая всё в реальность. — Как? В смысле? — глаза колет, жжёт, когда им попадается кроваво-красное пятно в виде затылка. Лохматого затылка. — Не может быть… — не глядя отдаёт Гарри, улыбающегося и гигикающего, в руки Ремуса, к которому он так и тянется, и дрожащими ногами идёт, пронзая ноготками нежную кожу ладоней. — Почему? Мы же… И он… — медленно опускается, пустыми, стеклянными глазами глядя в одно единственное место. — Почему?! Почему?! — повторяет, оглушая саму себя, всех близких людей. Рядом хнычет Гарри от такого громкого звука. Как же хочется, чтобы он замолчал. Вскакивает, распахивая все двери, смотрит под ноги, выискивая следы, ищет любой знак того, что это — очередная шалость Мародеров. — Где он? Где он спрятался?! Не молчите же! — вновь разрывает тишину громким криком, мелкими ударами ударяя Сириуса, еле-еле собравшего все свои силы, чтобы прижать рыжеволосую головушку, разразившуюся рыданиями, бьющими по сердцу больнее и страшнее любого ножа.

***

Сердце почти не бьется, когда пустой, обитый черным бархатом, гроб опускают в глубокую яму. Когда иссиня-черную землю бросают, говоря такие банальные, совершенно неискренние слова. Когда соболезнуют утрате, попутно давая конфетку маленькому Гарри. Когда Сириус крепко сжимает руку, утирая предательские слезы и шмыгая носом.

***

Она больше не возвращается в тот дом. Министерство попросило оставить его, как памятник. Да кому он нужен? Туристам, случайно заехавшим в Годрикову впадину? Бродягам, что греются около него, стоящего всегда на солнечной стороне? Да она и не против. Покупает новую одежду, пеленки, игрушки — все новое, совсем не отличающееся от прежнего, не напоминающего о прошлом. А Гарри растет, словно не по годам. Весело гугукает, просится на ручки, смешно обижается и изредка зовёт папу, не понимая, почему он их бросил. — Папа занят, малыш. Мы сейчас с тобой ляжем спать, а во сне он придёт к тебе, хорошо? — улыбается, щекоча и уносит в спальню на площади Гриммо, а сама зарывается в подушку рядом беззвучным криком, надеясь, что и к ней во сне придёт отец её ребенка.

***

— Мама, смотри! — кричит, искренне улыбаясь и тотчас врезаясь в ножку стола, некстати стоявшего прямо перед ними, — Ой! — хлюпает носом — от дяди научился, но не плачет. — Мерлин, Гарри, с тобой все нормально? Черт бы побрал этого Блэка покупать ему метлу в 5 лет! — слишком уж наигранно бурчит, чтобы Сириус, сидящий в кресле за прочтением Пророка, услышал. — Да-да, все в порядке. А где мой снитч? — уже отмахивается, утирая нос рукавом кофты и с метлой в руках бежит наверх. - Он так похож на Джеймса, — вздыхает Сириус, проводя по первым седым волосам рукой. — Я знаю, — грустно улыбается, сидя на полу и глядя на убегающего сына. Их сына.

***

— С Днём рождения тебя! С Днем рождения тебя! С Днём рождения, Дорогой Гарри! С Днём рождения тебя! — довольный, улыбающийся во все тридцать два зуба молодой Поттер задувает свечи и стремглав по сотому разу начинает рассказывать маленькой рыжеволосой девчушке Уизли про то, как самая настоящая сова из Хогвартса принесла ему сегодня письмо. — Джеймс рассказывал, что когда ему пришло письмо, он с важным видом должного кивнул родителям и ушел в свою комнату. Правда потом оттуда раздался грохот, и он кубарем выкатился по лестнице с фингалом на правом глазе и улыбкой, как у Гарри, размахивающий письмом и кричащий «Я еду в Хогвартс! Я не сквиб!» — мудро улыбается Ремус, глядя на мальчишку, которого, казалось, он видел 18 лет назад на платформе 9 ¾. — Он бы был счастлив, увидев сейчас Гарри. — Он его видит. Я уверена, — улыбается одними губами, не сводя глаз с семейной фотографии еще молодых и беззаботных ребят. Он точно все видит.

***

— Первое письмо Гарри из Хогвартса! — Сириус вальяжно и медленно входит в комнату, издеваясь над переживающей матерью. — Да всё у него отлично. В одной комнате с Уизли, сыном Лонгботтомов, каким-то Дином Томасом и Симусом Финниганом. — Факультет-то какой? — закатывает глаза Люпин, попивая горячий шоколад из кружки. — Гриффиндор, конечно! Какой же еще? — смеётся Сириус, размахивая письмом. Но его смех угасает, вспоминая, как в это время уже взрывал котлы на зельеварении и запирал Нюниуса в кладовке вместе с Сохатым. — Джеймс всегда мечтал об этом. — Все мечты сбываются, — улыбается Лили, склоняя голову в бок и невольно дотрагиваясь до шрама, такого же, как у сына, только на груди. — Даже мечты погибших.