Ave Deus, Ave Diabolus

Он не думал, что однажды откажется от души. Сиэль Фантомхайв, капризный, вредный и жестокий ребенок, отринувший Бога, марионетка в руках королевы, так мал, так порочен. Идол секты, потерянное дитя, уголек, что вывалился из камина – и устроил пожар, очистительный погребальный костер врагам своим и своей страны. Тот самый Запретный Плод с Древа Познания в руках твоих, Падший Ангел. За столько веков он поглощал великое множество - святых и их нежные, как взбитые сливки, души, склоненные ко лжи и греху; женщин, что просили у бога помощи, и получали ее от дьявола; жадных, алчных и ничтожных, закостеневших в своих низменных желаниях; художник, скрипач, поэт, певец, король - он поглотил их всех, став тем, кто он есть сейчас. Демон касается узких, детских ступней юноши, омывая его океаном боли, почерпнутым из собственных вен. Это всегда идет от ступней - медленная, текучая смерть, поднимается до щиколоток и по икрам вверх, до бедер, до груди, отключая сердце. Глаза графа Фантомхайва, один – аквамариново-синий и второй, с изящной светящейся печатью, они оба открыты и смотрят без страха, но с азартом. С вызовом. Давай, Себастьян. Вместе навсегда, еще одно черное перо на твоем крыле, еще один оттенок боли твоего рассудка. Давай, Себастьян, до дна. И вот уже губы мальчика синеют, с них сорвался последний вздох, вкупе с самой последней улыбкой. Демон улыбается в ответ, щурясь от слез, и душа Сиэля Фантомхайва взмывает к облакам. Лишь тяжесть его грехов прибила демона к земле на несколько десятков лет. Да, Демон. Нарушать правила - это тебе не яблоки на облаках трескать. Сиэль Фантомхайв был достоин лучшего, чем быть сожранным Лукавым, а? Не оправдывайся. Густой туман клубится у эфемерного тела демона, чернильный и ядовитый, но слезы из глаз - светящиеся, как у ангелов. Сиреневые. Падают на разбитые каменные плиты, сквозь которые тотчас пробиваются робкие васильки. И сердце, отягощенное, не дающее взлететь обратно в Рай, болит и пылает еще жарче. Граф Фантомхайв робко шагает навстречу Небесам, не оглядываясь. *** Темная спальня, тяжелые шторы – как барьер от всего этого грязного, ничтожного мира. Ни единого блеклого луча этого вечно больного лондонского солнца, немощного и жалкого, как дряхлый старик, не пробьется и не побеспокоит тебя. Твоей гладкой, фарфоровой кожи, почти совершенной, оттенком похожей на холодный свет луны, и лицо твое не смеет приласкать ни единый луч, Демон не позволит им; Демон, что любит играть в дочки-матери, однажды шутит граф, и едва не ловит шлепок; Демон, что заигрался, грустно думает про себя тот. Без жалости. Такие чувства – дар свыше, дар и наказание так похожи между собой. Почему губы Себастьяна пылают на губах графа, и почему так трудно оторваться? Почему хочется терзать их все сильнее и ревнивее, очерчивать на них каждое произнесенное слово? Они стоят друг друга, заблудившийся ребенок и дьявол во плоти. Кто из них кто, вопрос нерешаемый. Доброе утро, юный господин. Пора вставать. *** И предстает перед ликом Его, взгляду Его, словно во сне; и ничто не скроется от взгляда. - Дитя, - шепчет Он, рука ложится на тонкое плечо Сиэля, сразу становится как-то тепло и спокойно, так, как он никогда не чувствовал. Во плоти все по-другому... Здесь же ничто не имеет четких границ, очертаний, даже ты - словно часть Его. Голос Его - голос сотен тысяч людей, и ни на чей не похожий одновременно. Кто-то взял Сиэля за плечо и увел куда-то прочь по белым хрустальным коридорам, лишь выйдя в сад, удалось рассмотреть сопровождавшего - это был ангел, прекрасный, как луч солнца. - Бог принял тебя, - улыбнулся он и мягко обнял Сиэля за плечи. - Но.. Как такое возможно? Я же... - Ты... Что? Что такое? - на лице ангела появилось беспокойство. - Я... Не знаю. Бог принял тебя, Сиэль, погрузив в забвение о твоей земной жизни. Добро пожаловать в Рай. Тебе у нас понравится, а Демоны созданы страдать. Нести свое наказание в мечте о прощении, о возвращении сюда, о возвращении домой. У тебя нет больше дома, лишь имя оставили тебе – Сиэль. «Сиэль» - шепчет твой Демон, отбиваясь от стаи застрявших в Чистилище душ; в черной крови его светится лишь твое имя, и на вкус она – горькая, как полынь.