Ave Deus, Ave Diabolus

На скользких улицах Лондона снова пахнет нечистотами, водой и гнилой кровью. Себастьян шагает по ним все дальше и дальше, не замечая, что ходит по кругу. Ему все равно, куда он придет, остановится — и ему конец. По пятам идут враги, жаждут его плоти, души и мучений: бесы, заливаясь хохотом, пугают его из углов и проулков, лезут на лицо и кусаются, корча рожи, визжа и созывая адских собак. Черные и беззубые щели ртов мерещатся ему везде, обкусанная спина саднит. И крыльев нельзя раскрыть — нет сил, он заперт, закован цепью в этом теле, смертном и жалком. Вдали слышится пьяная брань, гудящие ноги заволакивает мокрый, плотный туман. В этот момент он снова думал о своем бывшем господине, о своей самой большой любви, сжимая под черным, промокшим и потяжелевшем от влаги плаще его повязку. Вечер перетекал в ночь; медленно заморосил колкий и мелкий дождь. Демон втянул воздух и и поморщился: пахло чем-то враждебным. Огляделся по сторонам: темный силуэт Собора Святого Павла явно очерчивался в глубине улочек, и будто сиял от накопившейся там человеческой благости. Демон ускорил шаг. Хоть это и гадко, и противно, и позорно — скрываться в церквях, но там его точно не достанут. При приближении к дверям собора свет оказался плотным, ярким и жгучим. Себастьян нервно пожевал губами, и, обернувшись на грязную мостовую, просочился внутрь — незваный гость, ложка дегтя. Часы пробили полночь. На глазах демона была плотная повязка из лоскута от плаща; пришлось завязать ее, чтобы не ослепнуть и не ослабеть окончательно. У входа оставаться было нельзя, и, вздохнув, демон неслышно пошел вперед. За окном бушевала стихия; молния, проникнув сквозь окна, жалила ткань на глазах демона. Уставший, он привалился на какую-то то ли скамейку, то ли пюпитр, и мысли его снова унеслись в прошлое, туда, где объятия Сиэля Фантомхайва не размыкались до самого утра, где юноша умел любить, как ангел, и совращал, подобно дьяволу; он вспомнил тонкие пальцы, ласкающие лицо, и нежные его поцелуи. В первый раз Сиэль поцеловал его в щеку в возрасте одиннадцати лет, когда, после всех усилий Себастьяна, наказаний и напряженных уроков, мальчик чисто, без заминки сыграл на скрипке. Мелодию достаточно легкую, но красивую — Себастьян сочинил ее сам, вплетая в нее ноты колыбельных и нежных, но печальных романсов. Сиэль играл так старательно, прикрыв глаз; рука его нежно летала со смычком, как поздний мотылек, и сам он дрожал, подобно струне, пел вместе со скрипкой. Вытянул все ноты до последней, и, открыв глаз, вздохнул, моргнул — и бросился на шею дворецкого, крепко обняв худыми ручками. Сердце его билось часто-часто; от губ струилось такое невероятное, сногсшибательное счастье, похожее на безумие, и у демона слегка закружилась голова. Он обнял мальчишку в ответ — хрупкого и маленького, но настойчивого, волевого графа Фантомхайва, и щеку обожгли его губы. Больно было, кажется. Сиэль что-то почувствовал и тут же отпрянул, залившись краской. Где его объятия сейчас?.. Руки тянутся вперед, ощупывая холодное дерево, но мальчика рядом нет. Не стоит на тыльной стороне ладони печать, не заваривается утренний чай, и перед глазами нет хрупкой фигуры графа — лишь чернильная пустота. Руки демона все тянутся, он ощупывает, как беспомощный котенок, пытается вызвать в голове образ того, что настолько волнует его сейчас — не эфемерное, но реальное, такое, словно может помочь. Подушечки пальцев нащупывают гладкий мануал: сплетаясь с шорохом дождя, под потолок взлетает мягкая нота органа, вслед за ней — вторая, звучит мелодия — та самая, и Себастьян до крови кусает губы, лишь бы не завыть от пронизывающей боли. «Пусть слушают, черти», — думает он, остервенело терзая клавиши, — «пусть оглохнут…» — и ждут хоть вечность. Он не сдастся. Затих последний хрустальный звук, разбившись о тишину. Молодой священник, нервно перебирая четки, оглядел темное помещение; сверкнула молния. Послышался тихий голос. — Кто здесь? *** Юноша выгибается под ним податливым, нежным котом, тихо вздыхая и постанывая в подушку; от кожи, как всегда, прохладной и гладкой, пахнет лавандой. Тонкие кулаки сжимают простынь до побелевших костяшек, оба глаза смотрят в упор, но не глядя, чуть строго и влюбленно. Демона это заводит еще больше — на тонкой и хрупкой шее графа тают его пламенные поцелуи. Мгновения тихой, всепоглощающей любви как логичное завершение дня, как тонкая потребность друг в друге, как нежное эхо божественного благословения; Сиэль слепо тянется к нему обнять. Лицом к лицу, два обнаженных тела — как из снов. Себастьян не может оторваться от юноши, тихо вздыхающего и отчаянно краснеющего, ласкает пальцами молодое тело, хрупкое и болезное, оттого еще более ценное и желанное; каждое прикосновение Демона — как разряд. Сиэль робко раздвигает стройные бедра, как делал много ночей до этого, и каждый раз чувствует, как горят кончики ушек. Слуга, любовник, опекун, хранитель — Себастьян, снова с хитрой улыбкой, приставляет к маленькой, нежной дырочке между ягодиц налитую головку; дразнит, потираясь, но не проникая, чтобы заставить мальчишку скулить от нетерпения, дразнит, пачкая горячей смазкой небольшие, крепкие яички своего господина, заставляя его дрожать. Зацелованные губы обидчиво поджаты — пора: толчок — плавный, но быстрый, от удовольствия темнеет в глазах. Узкие и гладкие, точно шелковые пульсирующие стенки обхватывают крупную головку и часть ствола, так плотно и жарко; граф обнимает слугу, притягивает к себе и целует — жадно, властно, кусая губы и оттягивая за волосы, бесстыдно играя языком; дворецкий без лишних слов подхватывает любовника под упругие бедра, чуть меняя угол проникновения и задевая простату, заставив его простонать, напрягшись и всхлипнув, заставив просить любви у своего демона, захлебываться страстью и царапать сильную, крепкую спину. Демон берет своего хозяина пылко, но нежно, прислушиваясь к каждым движениям, ритму сердца, стонам; вставший член юноши слегка подрагивает меж стройных бедер, и с нежной розовой головки сочится прозрачная смазка. Они не могут оторваться друг от друга, дыша глубоко, будто каждый вздох — последний. *** Сиэль мягко ступает по улицам, оглядывая играющих детей, чумазых и наивно-радостных. Сиэль на службе уже 8 лет; молочно-белые крылья, сложенные за спиной, выросли больше, чем он сам, и глаза с фиолетовой радужкой уже не смотрятся по-детски огромными на повзрослевшем лице. — Господин! — воскликнул мальчик вороватого вида, очаровательно улыбнувшись, — не найдется лишнего пенса? Сиэль мягко улыбнулся, рассматривая веснушчатые щеки мальчиков, — наверное, братья, — и выудил из кармана шиллинг и три карамельных леденца. Темные глаза мальчика расширились от удивления, он неверяще забрал монетку и конфеты, хлопая глазками и восторженно лепеча благодарности на смеси английского и итальянского. А у Сиэля тоскливо заныло в груди: ему безумно захотелось поиграть с этими ребятами. Не время; есть работа. Странно, что отправили именно Сиэля, но, говорят, на то была сама Его воля, пусть в Небесной Канцелярии и путаница невообразимая. — Не подскажете, как пройти до Собора Святого Павла? Мальчики переглянулись; один, видимо, старший, вызвался проводить. Робко протянул руку. Сколько их — душ, нуждающихся в его покровительстве? С каждым шагом идти становится все тяжелее.       Это служанка, которой придется предать госпожу ради денег; она нежно прижимает к себе ее любимые перчатки и молится, чтобы все обошлось, чтобы они вместе могли бежать, освободившись от заговора. И молитва ее чиста и отчаянна. Они обе такие юные.       Это отец, услышавший, что его пятилетний сын обладает заоблачным зефирным голосом; что берет он невероятные ноты и обладает неизмеримым талантом. Это отец, который ведет своего пятилетнего сына на кастрацию, чтобы надолго пленить гений в бессильном тельце, который молит бога отговорить его от этого решения.       Это учитель рисования. Великолепный художник с неисчерпаемой фантазией, живым, проницательным умом, но такой безрассудный, такой влюбчивый и безнадежный романтик. Прошлой ночью ему отсекли обе кисти по приказу герцога, портрет жены которого он отправил неделей ранее. Он молится, безнадежно прижав забинтованные культи к сердцу. Он молится о благополучии герцогини.       Мир людской — растянутый эшафот.