Ave Deus, Ave Diabolus

Сиэль. Главное - не забыть это имя; даже когда вот-вот рассыпешься в прах, окончив свои страдания, не забывай это имя. Если помнишь, значит, еще не сошел с ума от тоски и боли. Если помнишь, значит, все не напрасно. Бесы - маленькие черные пятна, мохнатые и зубастые, снующие туда-сюда по Чистилищу, облепили раны, присосавшись к густой и черной демонской крови. Он из последних сил пытается подняться на материальный уровень, в измерение человеческих тел, проникает, подобно язве. Кашляет. С потолка сырого подвала, в котором оказывается Себастьян, на его волосы падает капля. Жить все еще можно. Накопить сил и продолжать жить, и шептать то самое имя. И он жил, и представить себе не мог, что встретит обладателя Имени. *** Жестокое убийство молодого священника гремело во всех лондонских газетах. Старая карга, выливая ушат помоев прямо под сверкающие сапожки Сиэля, сердито прицокнула языком, ворча - "Ангелы покинули этот мир!"; другая, высунув рябое лицо из окна, вторит ей - "Бог отвернулся от нас!", и Сиэль невольно морщится. Под легкой ангельской поступью из-под щербатых камней мостовой, окропленных зловонными помоями, пробиваются неземной красоты лилии. - Милостивый господин! - кричит мальчик в людном переулке звонким, отчетливым голоском, - Купите газету! Всего три цента, господин! Сиэль вглядывается в лицо мальчика, надвинув на глаза изящный черный цилиндр. Этот мальчик - сирота; его отец умер две недели назад на этой самой улице, защитив своего сына от взбесившейся лошади. Животное, казалось, кинулось на них из неоткуда, резко, внезапно, как кара небесная; мужчина успел толкнуть сына в сторону, но сам же был затоптан лошадью насмерть. Мальчик теперь живет в Соборе, поет на службах. Восхитительно поет, но что-то надломлено в его голосе. Он сам не свой, бедный сирота, Джим Хопкинс. Сиэль подошел, оставил мальчику деньги и бесшумно взял газету. Предстояли долгие поиски. С Небес шептались, что в смерти отца Виктора повинен самый жестокий, самый алчный демон, создание, чернотой своего сердца способное конкурировать даже с Дьяволом. У Сиэля пересыхало во рту каждый раз, а кровь в висках начинала стучать так неистово, что, казалось, сама земная твердь пульсирует под ним. Он просил у Небес помощи. Небеса молчали. "Я встречу его", - думает Сиэль, задумчиво складывая журавликов из листов купленной газеты, - "Всевышний направит меня, как только я буду готов. Ведь Он заботится обо мне...". Журавлик хлопнул бумажными крыльями, спустя мгновение превратившись в белоснежную маленькую голубку, почти птенца. Остатки бумаги осыпались перьями под ногами. "Он заботится о всех нас; Он - само Провидение, и нет мудрее Его...". Провидение, похоже, так не считало, вырвав юного ангела из размышлений тонкой, исцарапанной рукой Себастьяна. Сиэль удивленно моргнул, но не дрогнул. Обернулся, встретившись взглядом с краснооким демоном, кажущимся гораздо более привлекательным, чем можно было себе представить. Взгляд был теплый. Светился надеждой так искренне, что у Сиэля слегка защипало в глазах. Слегка потянуло сердце, отзвуками былой памяти маячило на периферии сознания... И оборвалось. Чувство. Пугающее, волнующее. - Это ты. Ты - убийца. Губы Сиэля его не слушались. *** Где видано - чтобы так, просто и у всех на виду, творить чудеса? Цветы эти, деньги, птица, сотворенные руками ангела из его сердечной и чистой любви ко всему живому... А люди шли дальше, и мальчик, отца которого Себастьян убил две недели назад - раскроил череп шальным копытом лошади - продолжал продавать газеты. И тетки ворчали и сплетничали, а где-то герцогиня примеряла серьги, подарок нового любовника - ювелира. Люди шли и не видели чудес, забыв самих себя под серым туманным небом. Ангел. Настоящий. Чистой души и помыслов. Его ангел творил чудеса, отражаясь в лужах с грязной водой, отражаясь в глазах забытого слуги. Не важно. Ничто не важно. Это он, это Сиэль. Его Сиэль. Он был, он есть, он будет, пока Солнце не перестанет вставать по утрам. И рука, тонкая, израненная, почти прозрачная, тянется к этому свету. Это я... Я - убийца. Эхо его ангельского голоса отдается в ушах и пульсирует. - Да. Губы Себастьяна его не слушают. Встречаются с мягкими, теплыми губами Сиэля, как когда-то давно, и руки, отбитые, изломанные руки демона обнимают его, скользят по серому бархатному пиджаку. Сиэль целует в ответ, и, кажется, плачет. Плачет впервые за восемь лет. Они мягко ныряют в небытие, исчезая из материального мира. Теперь - они среди камней, серых и гладких, а внизу, под ногами, плещется темное море. Низко стелется серый туман, пахнет соленой водой. - Это ты рассказал герцогу? Лишил художника обеих рук? - Да, это я. Себастьян не скрывает. - Любовь не должна оставлять такие раны! Любовь - чувство светлое, глубокое, самоотверженное, счастливое! Сиэль - кричит. В сапфировых его глазах стоят слезы, а в висках дико пульсирует кровь. Он знает что-то, он знает о любви больше, чем дозволено. - Любовь оставляет раны похуже. - Ты, демон! Что ты можешь знать о любви?! От ярости, жгущей сердце, темнеет в глазах. Огромные и прекрасные, крылья Сиэля рвутся на свободу, и ткань его пиджака трескается практически без сопротивления. - А что я могу знать о герцогине Фантомхайв? В глазах Себастьяна застыло абсолютное спокойствие древности. Он снова прощает юному господину вспышку гнева, ожидая пощечины, которая обжигает спустя мгновение. Рука Сиэля по старой памяти коротко и хлестко бьет дворецкого по щеке, отчего кожа на ней лопается - иллюзия ослабленного, больного демона слишком слабая и тонкая. - Что ты можешь знать? - 8 лет назад, будучи еще графом, Сиэль Фантомхайв, в результате выполнения важной политической миссии, таинственно исчез на 4 месяца. Вслед за своим господином исчез и его дворецкий, которого злые языки окрестили порождением Дьявола. - Дальше. Сиэль жмется ближе. Обнимает крепче. Боль в висках усиливается, набатом стучит приказ - возвращаться в Канцелярию незамедлительно, но он не слушает. Он занят демоном. Он желает слушать только его. Как и тогда, восемь лет назад, как и когда он не помнит. Но чувствует мягкое, ласковое касание губ - поцелуй в лоб, невинный, целомудренный. Демон жмурит красные глаза, обнимая Сиэля за плечи. - Спустя 4 месяца, как я и сказал, граф Фантомхайв вернулся из длительной поездки, целью которой было восстановление зрения. Отныне граф стал еще более зорким и мстительным, и еще более жестоким. За заслуги перед короной... Королева Виктория пожаловала ему титул герцога, и ее доверие Фантомхайв полностью оправдывает; в низах говорят - "Цепной волк Королевы". Два года назад герцог взял в законные жены Элизабет Мидлфорд, объединив два влиятельных и древних рода, правда, новоиспеченная супруга была ему неверна. Начав семь с половиной лет назад... и по сей день, девочка по имени Элизабет Мидлфорд тайно носит траур по графу Фантомхайву. Неудивительно, ведь восемь лет назад была совершена крупная фальсификация. - Кто есть... Герцог... Сиэль Фантомхайв? Один из твоих, один из демонов, верно? Ангел готов завыть. От пронизывающей боли он уже практически теряет зрение. И рассудок. Себастьян припечатывает его спиной в холодный, твердый камень, царапая черными когтями, исходя ядовитым туманом; оглядывает мягкое ангельское лицо, доброе и светлое, искаженное мукой - как хищник оглядывает добычу. Крылья Сиэля робко дрогнули, несколько белоснежных перьев унесло ветром, одно - опустилось на камень под ногами. Красиво. Себастьян больше не может сдерживаться: он скучал. Тосковал так, как и не снилось ни одному человеку, тосковал так сильно, как только может позволить черное демонское сердце, он жаждал любви. Не слепого, вульгарного обожания жнеца по имени Грелль Сатклифф, не похоти других демонов. Он не мечтал больше увидеть Сиэля, а теперь... В алых глазах блестят крупные капли слез, он обрел так много, но потерял еще больше. Он так горд Сиэлем. Смертный грех - зависть - искажен его восприятием еще больше, превращен в гордость за ближнего. Сиэля. Как же скучал... Себастьян вонзается клыками в ключицу Сиэля, обжигает поцелуями и слезами, не слыша его крика. Рвет белую, мягкую кожу ангела зубами, разгрызает и довольно шипит, обращаясь в зверя. Дьявольски скучал. Плоть ангела - как сахарная вата, лучше всех существовавших на свете душ, одного кусочка недостаточно. Не после того, как восемь лет скитался в одиночестве, отпустив мальчишку, разбив вдребезги собственное сердце - болевшее, воющее, любящее. Пусть же споет сейчас. Пусть бьется. Пусть насытится, пресытится и лопнет, пусть! Клыки рвут ангела на части, но он почти не замечает. Воспоминания вернулись, на грани безумия, на грани существования. Это его Демон. Белая, как снег, - рука Сиэля так неестественна в черных волосах демона. Пряди обжигают, как горячая смола, но он зарывается в них пальцами, нежно поглаживая, пока Зверь пожирает его заживо. Себастьян не может себя усмирить, больше не может. Ему недостаточно - любовь, она в чем-то большем, проявление иной физической близости, - и так хочется больше. Голод, кажется, бесконечен, и чем больше он пожирает - тем больший чувствует голод, и этого не унять. И он скучал. Демон отрывается от обглоданного до кости плеча Сиэля, оставив открытую рану, чувствуя Силу, что течет по венам. Плоть ангела дает неизмеримо больше, чем любая эфемерная душа. - Сиэль. Голос звучит неестественно, утробно, жадно - похож на рык. Но ангел не боится, совсем нет, тянется к губам и целует - нежно, медленно, обвивая руками шею, не замечая слез; не замечая, что на плече - открытая рана, белеющая кость, лохмотьями висит живое мясо. - Себастьян... Мне так больно. От умоляющего, тихого голоса абсолютно срывает крышу. Демон, что ты можешь знать о любви? Но он знает. И охотно докажет, прямо сейчас. Черные когти, заблестевшие, преобразившиеся - ими легче раздирать плотные серые бриджи. Ими легче раздирать батистовое белье, играясь, проводя острыми, как бритвы, пластинами по обнаженным ягодицам. Ангел лишь тихо всхлипывает, утыкая в сгиб локтя влажное лицо. Жмуря глаза. Слезы будто прожигают их, а в голове становится так пусто. Так могильно-пусто.