Ave Deus, Ave Diabolus

Отец Виктор подумал было, что сошел с ума, когда услышал, как в каменной тишине храма заиграла мелодия органа, прекрасная и печальная, мощная, пробиравшая до мурашек. Он думал, что сошел с ума, заканчивая свою молитву: старый орган не играл уже несколько сотен лет; говорили, он был безнадежно испорчен - длинные языки рассказывали множество легенд. К примеру - последний музыкант, что касался органа, был настолько одурманен собственной музыкой, что позабыл о еде и сне, днями напролет терзая инструмент и уши окружающих все более резкими и неприятными звуками. В один день он исчез - его беспокойная душа, по легенде, слилась воедино с органом, и все, кто коснется инструмента, будут прокляты, как был проклят и первый несчастный. Отец Виктор не верил в это - разве может овладеть человеком такая напасть в святом месте? Всякая нечисть боится храмов, это и дети знают, но от человека, сидевшего сейчас за органом, несло чем-то опасным и темным. - Кто здесь? Мужчина медленно провел пальцами по угольно-черным волосам, давно нестриженным и нечесаным. Он просто и коротко ответил: - Путник. - Откуда же Вы? Себастьян начал раздражаться. Не хватало ему только любопытной рожи священника. Раскусит - и это будет катастрофа; он уже не сбежит от изгоняющего заклинания. А понять истинную сущность демона мог любой, с первого внимательного взгляда. Вот уже и острые, как бритвы, дьявольские клыки врезаются в разбитые губы, и голову скручивает пламенным обручем - его венком, его крестом и короной. В висках пульсирует имя - Сиэль, Сиэль, Сиэль; смешивается с ритмом его сердца, обвивается змеей и душит, камнем утягивает на дно. Тяжелое, больное сердце выжимает из него горячие, пламенные слезы - они падают на клавиши органа, струясь между них в самую глубь. Демон шепчет, едва контролируя дыхание от пронзившей грудную клетку боли: - Издалека. Отец Виктор снова теребит злосчастные четки, постукивая деревянными бусинками. Его интуиция кричит об опасности, но он не может сдвинуться с места. Себастьян медленно поднялся, потирая глаза через повязку, и глубоко вдохнул. Действие первое: он скидывает мокрое пальто, поправляет вороного цвета волосы. Вместо рук появляются чудовищные когтистые лапы демона. Действие второе: горло священника лопается под крепкой хваткой, в глазах его ужас стынет, и недоумение, застывший вопрос - ? - откуда ты; все мы из рая, сгорели заживо, руки наши обуглились, покрываясь каменной чешуей, сердце почернело, как самая страшная ночь, но осталось в нас что-то небесное. Тоска. Бесконечная тоска по дому. Душа вот-вот покинет тебя и вознесется в рай, может, и демон вместе с ней? Готовится поглотить, жадно дергая кадык священника на себя. Действие третье: где смерть - там жнец. В очках отражается пленка, пометка в отчетности, радостный крик "Себастьянчик!". Снова упустил свое. - Себастьянчик, как ты осунулся... Я излечу твое больное сердце! Иди же ко мне! Ярко-красная мечта психиатра счастливо завопила, бросившись демону на шею. Как всегда, не хочется даже касаться его - Себастьян брезгливо отпихивает жнеца, поджимая губы. - Осунешься тут, когда еду прямо из-под носа воруют. - Работа, дорогой, работа! Тружусь, как пчелка, от начальства никакой благодарности не дождешься, ах, и мы с тобой неспроста, совсем неспроста, оказались здесь... - наманикюренные пальцы снова цепко хватают его за плечо, бесцеремонно и гадко, вульгарно, и демон снова отптхивает жнеца, - Мы с тобой, Себастьянчик, должны утешить друг друга с помощью истинной любви в уютном ложе под лепестками роз... Снова вспоминается Сиэль. Слезы уже не душат, но в груди по-прежнему больно. Голову кружит чувством вины перед ним - демон надеется, что там, наверху, он счастлив. Говорят, там все счастливы. Сам он не помнит, даже имени своего не помнит; знает только одно, твердит себе - Сиэль. - Пошел вон. Жнец обиженно краснеет, кусая губы; румянец гнева на скулах удивительно не похож на режущий глаз цвет крашеных волос. В зелени за линзами очков мелькает что-то неуловимое, подобно молнии. - Ты не в том положении, чтобы отказываться, дорогой! Угрожающе. От любви до ненависти - один шаг; один шаг в другое измерение. Жнец толкает его - и они оба в Чистилище. Здесь никогда ничего нет. Демон больно ударяется о ставшей твердой грань, лопатки обжигает болью. Где-то рядом визжит и хохочет бензопила Сатклиффа, одно радует - он распугал всех бесов. - Почему?! Себастьян внезапно понял, что потерял нить разговора. Грелль, кажется, плачет, размазывая по щекам макияж. Он отчаянно кричит, как ребенок, как сирота; он спрашивает: почему меня никто не любит? Себастьян не знает, что ответить. Он просто криво лежит там, куда упал. Незнакомы ему эти чувства. Души, что он поглощал, в последнюю секунду он любил их больше жизни, и они знали это. Они любили его в ответ, согласные найти покой среди черных его крыльев, и остаться с ним навечно. Грелль бьет его по щеке, а после - хватает за челюсть и целует немые губы, холодные и твердые, подобные камню. Это, наверное, больно - целовать выгоревших, - и жнец отшатывается. Заводит пилу. И начинается веселье. Цепь лишь едва касается бледной кожи демона, но она рвется на лоскуты, сердито брызгая черной кровью. Грудь, плечи, живот - все это напоминает руины спустя уже пару минут. Руки не трогает; руки, которые его обнимают, должны быть теплыми. Но Себастьян не хочет, твердя "Сиэль" разбитыми губами. Жнец оставляет его; в сумерках Чистилища, на запах демонской крови, сбегаются бесы.