I took the bullet for my valentine

      Сначала и не было больно. На какое-то мгновенье Патрику даже показалось, что всё обошлось и пуля пролетела мимо него, даже царапины не оставив. Невероятно сильное везение, не так ли? Но чудеса бывают лишь в фильмах, что переполнены фальшивой радостью и счастьем. Вещами, которые не дано постичь многим людям, но о чём те сладостно мечтают.       Собственная кровь казалась очень горячей и густой. С чем же это можно было сравнить? У Патрика не было идей, только лишь мысль промелькнула, что жидкость эта невероятно противная, когда прикасается к коже. Липкая, совсем как страх, который начал заполнять всё сознание мужчины, выбивая любые остатки разума. Неужели это конец?       Пату и сорока нет, он прожил всего ничего, но повидал за жизнь столько и побывал вместе с супругом в таких переделках, о которых многим даже не снилось. Поляк пробыл на фронте более десяти лет, при этом успешно избегая выстрелов даже самых опытных солдат и умудряясь не разбиваться на этом чёртовом самолёте, которому место лишь на свалке, пускай Швиц и любил его всем сердцем. Так неужели пуля мальчишки-новичка, что вместе с группой недовольных членов армии поднял бунт, заберёт его жизнь?       А ведь всё так хорошо начиналось. — Я не хочу умирать?       Пол только-только начал осознавать, что произошло. Опомнившись, он подхватил осевшего на колени Патрика, взгляд мужчины наполнился тоской и неимоверным ужасом.       Противная липкая кровь застывала на бледных пальцах нидерландца, испуганно шепчущего Швицу что-то. Сознание лётчика мутнело, и он уже не мог разобрать, что так отчаянно пытался сказать супруг. А может, тот от стресса перешёл на свою родную речь? Патрик на самом деле хотел бы сосредоточиться на том, что говорит его муж, но никак не мог.       Горло жгло от крови, и все свои силы, что и так были на исходе, он тратил лишь на попытки откашляться, избавиться от одной из проблем. Объятия Пола были очень крепкими. Настолько, что Пат не мог и вспомнить, когда в последний раз супруг так прижимал его к себе. А может быть, ему казалось? Ведь с каждой секундой мужчина ещё больше ослабевал, жизнь покидала его тело всё стремительнее и стремительнее.       Пол умолял его не уходить и потерпеть немного. Сквозь пелену Швиц всё же смог расслышать это отчаяние, которым был пронизан голос его возлюбленного. Наверное, оно и давало тот самый глоток воздуха, который помогал ему держаться, не сдаваться в объятия смерти. Патрик должен постараться. Хотя бы ради своей семьи. — Я не хочу умирать… — неужели его голос действительно был настолько хриплым в тот момент? Казалось, тот принадлежит не ему, а совершенно иному человеку, который намного, намного старше.       Держаться становилось слишком сложно, и, о чёрт, даже слова супруга уже не особо помогали. Швиц, как мог, пытался не закрывать глаза, смотреть на хмурое лицо Пола, по щекам которого текли слёзы.       Обычно хладнокровный, сейчас Патрик буквально молился о том, чтобы он смог вытереть хотя бы одну каплю со щёк его любимого. И в самом идеальном случае — ещё и проговорить столь нужные сейчас Полу слова успокоения. Только вот сил у него оставалось лишь на сдавленные, угасающие хрипы. Нечеловеческие, скорее животные, они были единственным звуком, который Швиц был способен издавать.       Темнота нагрянула быстрее, чем он ожидал. Мгновенно, словно монстр, затаившийся и выжидавший лёгкую добычу, та утащила его в свои цепкие лапы, не давая произнести ни слова. И то, как истерика Вурде усилилась во множество раз, было последним, что услышал мужчина, прежде чем его сердце остановилось навсегда.

***

      Всё происходящее ощущалось как очень реалистичный и пугающий кошмар. Один из тех, что снились пилоту в детстве. Когда отец всё ещё был жив, ребёнком тот бежал к нему в постель, тихо шепча, что в его комнате монстр, жаждущий крови юного поляка. Конечно же, взрослому мужчине не оставалось ничего, кроме как потрепать испуганного сынишку по волосам и предложить поспать с ними. В такие моменты мать Патрика всегда ворчала. На самом деле, он даже и не помнил тех дней, когда женщина бывала более-менее довольна жизнью.       И вот, подобно той версии себя из детства, Щвиц слышал в ушах быстрое биение собственного сердца. Однако в груди, почему-то, того же ощущения не было, лишь полное молчание, что сбивало с толку. Не было и ледяного пота, который выступал на висках в моменты ужаса, как обычно бывает после ночных кошмаров. Только дикий животный страх, звук в ушах, постепенно теряющий ясность, утихающий, и в то же время невероятно сильное облегчение.       Но почему, очнувшись в спальне, он всё ещё был одет в эту дурацкую армейскую форму, которую так неудачно разработал его сын? Патрик частенько твердил Торду, что над дизайном стоило подумать получше, поскольку в тёплые деньки его солдаты просто будут умирать от жары. Конечно же, парень как бы соглашался с этим замечанием, но вновь и вновь, словно из вредности, делал по-своему.       «И где же Пол?»       Вурде никогда не был ранней пташкой, да и вообще весьма редко просыпался самостоятельно, без того, чтобы поляк расталкивал его около получасу, ворча при этом нечто нецензурное на своём родном языке. Так что же сейчас нашло на его возлюбленного, раз тот сам умудрился проснуться и уже куда-то уйти? Так ещё и ни слова не сказав об этом самому Патрику.       Это стало первым тревожным звоночком для мужчины. Однозначно случилось что-то плохое, но что же? События предшествовавшего сна вновь и вновь мелькали в голове, но он пытался избавиться от этих мыслей любой ценой.       Нет, ну не может же он на самом деле быть мёртв?       Если бы то действительно было правдой, то его не было бы тут, в их общей спальне, больше похожей на архив с различными документами. Швиц просто исчез бы, словно никогда и не существовал, продолжая жить лишь в сердцах супруга и сына. Но почему же плохое предчувствие так стремительно усиливалось, а голос разума кричал о том, что если Патрик прямо сейчас найдёт Вурде, где бы тот ни был, то ему это однозначно не понравится? А может, не понравится конкретно то, что он там увидит?       В любом случае, у мужчины было лишь два пути. Либо остаться тут и сидеть в ожидании Пола или Торда ещё чёрт знает сколько времени, либо пойти на их поиски, тем самым быстрее разобраться с ситуацией и получить такое нужное ему успокоение.       Почему же его шаги совсем не отдавались шумом? Армейские сапоги были достаточно тяжёлыми, чтобы по коридору вслед за ними разносилось эхо. Благодаря которому солдаты обычно мигом прекращали свои разговоры и вставали по стойке смирно, стремясь так избежать любых возможных проблем. Всё же в Красной Армии, если учесть вспыльчивый характер Торда и его склонности к садизму, случайно произнесённая фраза легко могла привести и к летальному исходу.       Это чертово эхо было сущей мелочью, но его отсутствие сильно напрягло Швица. Чисто физически от его походки должен был раздаваться хотя бы тихий звук. Иначе и быть не могло, ведь каждый солдат, проходящий мимо, сопровождался таким своеобразным постукивающим аккомпанементом.       Ещё больше опасений вызывало то, что за время, пока он шёл по запутанным, как лабиринт, коридорам базы, ни один из подчинённых не удосужился отдать честь. Они просто проходили мимо: кто-то — погрузившись в свои мысли, в гордом одиночестве и молча, а кто-то — весело болтая о пустяках со своим товарищем. Главным во всём этом всё ещё оставался неумолимый факт, что его действительно никто не замечает. Словно бы Патрик никогда и не существовал в стенах этой базы.       Страх нарастал, охватывая всё сознание Швица и буквально уничтожая те здравые мысли, что ещё оставались в его голове. Хотелось как можно быстрее найти Пола и Торда, чтобы наконец-то успокоиться и вернуться в комнату. Возможно, с кружкой горячего кофе. На самом деле, самым идеальным вариантом было бы, если бы Вурде удосужился поухаживать за ним и принести этот напиток в его постель, что было бы, кстати, весьма романтично.       Голос сына Патрик услышал из того места, из которого уж точно не ожидал. Мужчина проходил мимо двери, ведущей в морг, и оттуда и донеслось громкое ворчание Тордиуса. Швиц не расслышал, о чём бормотал Красный Лидер, но его интонация однозначно была не только слегка раздражённой, но и достаточно взволнованной, даже испуганной. В голове Пата вновь мелькнул его реалистичный кошмар, во рту сам собой появился такой знакомый и чертовски тошнотворный привкус крови.       А когда из приоткрытой двери в морг мужчина увидел своё тело, подготовленное ко вскрытию, внутри у него просто всё похолодело.

***

      Патрик всю свою жизнь ненавидел плач без повода. Приученный к стойкости духа, тот не терпел, когда кто-то начинал лить слезы. Ведь потраченное на это время можно было бы использовать с пользой. Например, найти решение сложившейся проблемы, что послужила причиной.       Поэтому с каждой минутой своего отчаяния Пол разочаровывал его всё больше и больше. Конечно же, поляк не стал любить его меньше, ибо после всех лет, что были прожиты ими вместе, никто и ничто не смогло бы угасить чувства в сердцах двух мужчин. Однако видеть супруга в бесконечной тоске и на грани с депрессией было не только непривычно, но и поистине жутко.       Если бы Швиц мог, влепил бы ему пощёчину. Лёгкую, чтобы не было слишком больно, но достаточно отрезвило бы рассудок. По крайней мере, напомнило бы о том, что Пол пообещал своему супругу больше двадцати лет назад, когда их судьбы пересеклись на фронте, и те навсегда решили связать их в одну.       «Я буду жить ради тебя. Что бы ни случилось».       К большому сожалению, Вурде, видимо, не подразумевал смерть возлюбленного, бросаясь подобными клятвами. В любом случае, Патрику было сейчас относительно всё равно насчет этих глупых обещаний. Пол был романтиком, а за тупостью и хмурым видом всегда скрывалась весьма тонкая натура, которую пусть и не смогла сломить армия, но здесь речь шла о совершенно другом уровне.       И, тем не менее, Пату ведь не легче. Осознание, что его больше нет среди живых, и лишь наблюдение за теми со стороны ему доступно, было весьма и весьма угнетающим для мужчины, даже депрессивным. Тот мог видеть душевные терзания дорогих ему людей, но утешить был неспособен. Только смотреть, как всё, оставшееся в жизни, становится хуже и хуже.       Швиц никогда не верил в Бога. Слишком много ереси, так к чему забивать ею свой рассудок? Не верил усопший и в существование Ада или Рая, куда после смерти могли отправиться души людей за определённые поступки в их прошедшей жизни. А может, представления человечества о том, что такое тот же Ад, совершенно неверные и абсурдные? Пат не был уверен сейчас ни в чём, но со смелостью мог заявить, что происходящее с ним на самом деле походило на сущую преисподнюю.       И уж лучше бы его ожидала вечная темнота и полное прекращение существования, чем подобная судьба.       Прошло два дня, подготовка к похоронам шла, пожалуй, слишком стремительно. Хоть это и не имело теперь большого смысла, Швиц считал, что, даже невидимым, в столь трагичное время он как никогда нужен своему супругу и постоянно должен быть рядом. Неосязаемая поддержка — ведь тоже поддержка, верно?       Но, по очевидным причинам, физически того же мужчина сделать не мог. Хоть и пытался постоянно схватиться, обнять, сказать что-то тёплое и просто любым способом продемонстрировать своё существование, это было абсолютно невозможно. Его уже ничто не вернет к жизни,       Но даже ради нахождения рядом с Полом видеть своё мертвое тело Патрик уж точно не желал и не был готов. Особенно в гробу. Господи, почему же он не додумался попросить кремировать себя после смерти?       Однако, как и следовало ожидать, самое худшее было только впереди.       День похорон выдался весьма мрачным, что ещё больше нагоняло тоску на терзаемых скорбью мужчин. Они не знали, куда деть себя от этого всепоглощающего чувства, чтобы хоть немного увеличить свои шансы остаться в итоге в здравом уме. У Тордиуса подобное получалось однозначно в разы лучше, но Патрика всё не оставляли сомнения, не является ли это слишком хорошо отыгрываемой его сыном ролью. Красный Лидер умел довольно профессионально прятать свои эмоции за маской безразличного холода, и эта ситуация могла быть не исключением, просто весьма неплохой попыткой сохранять фальшивое хладнокровие для последующего уединённого саморазрушения.       С одной стороны, Патрику должен ведь быть неприятен тот факт, что, по сути, сына никак не тронула его смерть. Даже если это была просто игра на публику, хоть немного, но задеть Швица обязано было. Однако того не было, ведь поляк осознавал, чем может закончиться искренняя эмоциональность для его мальчишки. Ощутив, что Торд ослаб, его солдаты сделают то, о чём давно мечтали, но так хорошо скрывали от своего босса — устроят бунт, чтобы свергнуть тирана и почувствовать ту свободу, которую юноша столь жадно отбирал у людей ради своих садистских забав.       С другой стороны, в глубине своей души Пат желал, чтобы подобное умение его сына держать себя и свои чувства в руках передалось и Полу, хотя бы частично. Ему было страшно за своего супруга, и Вурде при этом действительно его сильно злил. Но нет, не из-за проявления любви, даже в такой, поистине уникальной для их отношений манере. Тот очень сильно любил Патрика, искренне, даже как-то по-детски невинно. Его любовь и её проявления всегда ассоциировались у поляка с большим и уютным домом, где так хорошо сидеть в кресле около камина, с книжкой в руках, когда за окном льёт сильнейший ливень, а небо тёмное, как ночью. Вурде был его солнышком, которое всегда освещало непроглядную тьму, и Пату на самом деле было больно видеть, как этот удивительный свет мужчины постепенно затухает, позволяя миру в сердцах дорожащих им людей погрузиться в беспросветный мрак. Страшно было наблюдать, насколько любовь Пола тянет его вниз, туда, откуда не будет возврата. А ещё ужаснее был тот факт, что, в конечном счёте, кто-то может помочь мужчине уйти окончательно, да и не только ему одному. Солдаты Торда действительно представляли угрозу для его любимых мальчиков, особенно сейчас.       Пол всю церемонию был сам не свой. Мокрые дорожки на непривычно раскрасневшихся от слёз щеках и тихие всхлипы уже выбивали знающих мужчину из колеи. Это разрывало сердце Швица и всё сильнее и сильнее вынуждало его тонуть в чувстве вины. Вины за то, что не может утешить своего супруга, крепко прижимая его к себе и шепча на ломаном нидерландском что-то хорошее, тёплое, что угодно. Ведь подобное всегда весьма успешно успокаивало Вурде в любых ситуациях. Всегда помогало. Только вот сделать бестелесный дух ничего не может.       И Торда не попросить о помощи. Сын мог бы прошептать отцу, как сильно любит его, как сильно любил и любит его Патрик и как больно последнему видеть слезы Пола, если есть жизнь после смерти. Парень ведь мог хотя бы интуитивно догадаться, что стоит прямо сейчас сделать подобное, что ситуация как нельзя требует такого поведения.       Но тот не догадывался, а может, просто при всём своём внешнем спокойствии в действительности сам в поддержке и опеке сейчас остро нуждался. Потому Швицу оставалось лишь наблюдать, как медленно, но верно любовь всей его жизни прямо сейчас подводит себя к грани с сумасшествием, которую такими темпами весьма легко сможет пересечь уже в скором времени.       В слишком скором времени. Ведь то, что началось во время закапывания гроба с телом Патрика, превзошло самые худшие его ожидания. — Не надо зарывать его, прошу… Торд, просто дай мне шанс! Я… я что-нибудь придумаю! Изобрету что-то, что сможет ему помочь, да то же механическое сердце, я его добуду, обещаю! Пожалуйста, не забирайте его у меня!       Истерика накатывала на Вурде уже стремительными темпами, и осознание, что он больше не сможет дотронуться до слегка грубоватой кожи своего супруга, прикосновения к которой тот при жизни так обожал, полностью завладевало сознанием мужчины. Ещё чуть-чуть, и он навсегда останется один, лишившись последнего шанса спасти своего возлюбленного, пусть это и означало сделать просто невозможное. Всё ещё ведь может быть хорошо, совсем как раньше, Пол так жаждал в это верить.       Видя состояние отца, Торд сделал шаг вперёд и наконец прижался к нему вплотную. Если бы не вся военная форма, что была на его солдате и отце даже в этот день, мужчина наверняка ощутил бы дыхание сына на своём плече. И обеспокоенный, настороженный взгляд Торда в этот момент говорил за него всё, что словами было бы сейчас передать невозможно.       Когда на гробу оказался первый слой земли, случилось то, чего даже при таком состоянии Пола, граничащем с аффектом, не ожидал никто из присутствующих. Мужчина просто бросился в могилу. В буквальном смысле. Слегка оттолкнув Торда и не обращая внимания на, пускай и небольшую, глубину ямы в два метра. Патрик в этот момент не видел, что там происходит, и не желал совершенно. Хватало громких просьб возлюбленного открыть гроб и вернуть ему супруга, позволить помочь Швицу, даже при всём понимании Пола где-то на уровне подсознания, что уже слишком поздно — медленно и пока что незаметно в теле покойного начался процесс гниения, да и мозг был мёртв долгое время.       То, что происходило далее, было для Патрика словно в тумане. Отошедший от сильного шока и испуга Торд. Его приказ помочь вытащить Вурде из свежевырытой могилы, поскольку одному юноше не хватало для этого сил. И Пол, отчаянно пытающийся вырваться ради возвращения к гробу с телом супруга.       При виде такой сумасшедшей и весьма жуткой картины Патрику было чертовски больно.       Намного больнее, чем в день его смерти.

***

      Швицу казалось, что скорбь Пола становится сильнее с каждым грёбаным днём, прожитым мужчиной без его супруга. Патрик не видел ни единого намёка на улучшение состояния Вурде, а вот ухудшения давали о себе знать всё больше и больше, уводя солдата ещё глубже в его тяжёлую депрессию, которая вряд ли когда-то исчезнет даже с помощью хороших специалистов.       Как бы странно это ни звучало, первым звоночком для Швица о том, насколько всё катится вниз, стал день, когда Пол не выкурил ни единой сигареты. Новая пачка очередной марки, что была выбрана наугад, лежала запакованной и явно даже не планировалась использоваться, что было совершенно не в привычках Вурде.       Сколько Патрик помнил их совместную жизнь, нидерландец всегда был любителем курения и не упускал ни единой возможности насладиться табачным дымом прямо у них дома. Даже зная, как сильно его супруг ненавидит подобное поведение со стороны Пола.       Бывали случаи, когда Швиц пытался отучить его от данной вредной привычки не только весьма неплохо работающим игнором, но и пульверизатором. Совсем как собак, которых дрессируют. Ассоциацию с таким Вурде провёл достаточно легко, поэтому обиделся почти сразу.       Патрик любил то, как забавно обижается Пол, поэтому даже не расстраивался от этого.       Кто же мог подумать, что его возлюбленный не вынимал сигарету изо рта лишь ради того, чтобы раздразнить своего супруга. И без этого курение потеряло для мужчины всякий смысл.

***

— Доброе утро, милый. Я сделал кофе, как ты любишь, — глуповатая и грустная улыбка на лице сонного солдата каждый день встречала Швица около его могильной плиты. Можно даже сказать, это стало для Вурде неким утренним обрядом, способом мужчины поприветствовать новый день. — Доброе, Поули, — его ответ, всё так же произнесённый с нежностью, остался неуслышанным, что отнюдь не было чем-то удивительным. Патрик уже успел привыкнуть к одиночеству, пускай самые дорогие ему люди и вспоминали его хотя бы несколько раз в день. Торд точно, а Пола, как казалось, мысли о мёртвом супруге преследовали каждую секунду.       Кофе лилось из чашки довольно быстро, стекая по могильной плите на землю коричневой струйкой. Потом однозначно останутся липкие пятна, которые, в любом случае, Пол вытрет, чтобы Патрику, всегда обожавшему чистоту, было спокойнее.       Швиц на самом деле был благодарен за это, но больше бы был рад, если бы Вурде вернулся к своему любимому хобби, рисованию, или попытался иначе отвлечься, например, погрузившись в книгу и полностью уйдя в выдуманный кем-то мир. А может, и попытался бы создать свой. Сделал бы что-то, чтобы хоть на пару часов выйти из всепоглощающей скорби, которая не оставляла на душе единственного оставшегося в живых отца Торда ни одного «живого» места.       Ещё лучше, если бы тот уделил время и внимание своему сыну. Патрику было неприятно и очень больно видеть, что за пеленой собственной скорби и отчаяния Пол не замечает точно такого же состояния у Тордиуса. Словно бы мужчина вовсе отрицает, что Красному Лидеру вообще может быть плохо, и потому предпочитает концентрироваться лишь на собственных ощущениях. А может, просто не видит, что юноша, приходящий к отцу каждое утро ради поцелуя в щёку и очередной безрезультатной попытки коротенького разговора, уже долгое время сам не свой, и взгляд его полон грусти и слёз утраты, слишком знакомых самому Полу.       Торду нужен был сейчас отец как никогда сильно. Несмотря на факт обладания собственной армией и всё остальное, чего успел добиться юноша, он всё ещё был ребёнком. Совершеннолетним, но ребёнком в глазах Патрика и Пола, что за свою жизнь пережили гораздо больше. Сейчас, когда парень утратил частичку своего сердца, ему нужно было напоминание о том, что рядом всё ещё есть плечо второго отца, в которое можно выплакаться, когда становится слишком больно и тоскливо.       Но что же вместо этого? Торд всеми силами день за днём пытается вытащить своего папу почти что с того света, провоцируя у себя тем самым усиление паранойи, которая и без того Патрику казалась ужасной. Мужчине на самом деле было страшно представить, что испытывает мальчик каждую ночь, когда засыпает на искомканных и давно нестиранных простынях, на смену которых в своей комнате у него уже давно не хватает сил. Но Полу спать на грязном белье Красный Лидер не позволяет, всегда помогает поменять на чистое, из всех сил стараясь даже в таком заботиться о собственном отце. — Как у тебя дела? — дрожащий голос Вурде, осторожно вытиравшего вылитый кофе с белоснежной плиты, что была сделана из мрамора, казался Пату похожим на пытку.       Он не хотел слышать нидерландца в таком его состоянии. — Лучше бы подумал о том, как чувствует себя твой сын, — упрёк был прямым, но Швиц не особенно переживал, что может этим обидеть.       Всё равно его не услышат. — Нужно сделать ещё кое-какие дела, так что мне пора идти. Но я буду скучать! Надеюсь, что мы скоро встретимся, — последние слова Пол обронил словно бы невзначай, но его супруг, уже натренированный за эти три месяца, мгновенно зацепился за них, прекрасно понимая, а может, всё же чересчур паникуя, что это весьма и весьма недобрый знак.       Сделав последний глоток уже остывшего кофе, Пол встал с земли. Без особого энтузиазма отряхнул одежду, к которой прилипли сырые после дождя комья земли, прихватил пустые кружки и медленно направился в сторону базы. Слишком медленно, из-за чего опасения Пата лишь усугублялись, стремительно перетекая в пока что слабую истерику с мыслями, почему же он не имеет права кого-то из живых позвать, предупредить, попросить помочь.       По правде говоря, возможность у него была. Мужчина не так давно открыл для себя, что хоть контакт с живым материальным для него закрыт, но с неживыми объектами, хоть и слабо, контактировать возможно. Поправить одеяло на супруге или сыне, пока те мучаются от беспокойного сна, или заранее сдвинуть куда-то вдаль, лишь бы скрыть, любое, чем Пол себе может навредить — это было бывшему пилоту подвластно. Слишком мало, потому его мужчины того даже не замечали, но, может, использовать это как-то, чтобы привлечь к супругу внимание других людей? Сейчас, когда это так срочно требовалось? Если бы только эмоции позволили мыслить трезво и быстро продумать весь план, но всё это так давило, Патрик был просто не способен сосредоточиться, нагнетаемый видом удаляющегося солдата.       Но, благо, сегодня беда всё же обошла обоих мужчин стороной. Ведь на входе в военное помещение Пол неожиданно для себя пересёкся со своим сыном, что явно ждал его возвращения.

***

      Этим утром Торд встал довольно рано. Раньше, чем обычно. И лишь ради того, чтобы попытаться приготовить отцу хотя бы неплохой завтрак, тем самым вновь поддаваясь своему неумолимому рефлексу максимально помогать папе, даже если это происходит ему самому во вред.       Юноша обычно и не позволял себе подобной роскоши, как полноценный завтрак. С момента смерти Патрика он питался в основном только солдатскими пайками, совсем как те люди, что служили в его армии. Заметно давился при этом, но не жаловался.       После смерти Швица баловать нормальной едой их было уже некому, а постоянно готовить пищу у парня просто не было сил.       Если быть честными, Красный Лидер даже не предполагал, что пайки будут для них с отцом настолько уж большой проблемой. Если он сам как-то с ними справлялся, Пол наотрез отказывался есть то, чем питалась вся армия. Ворчал и сплёвывал, называя подобную пищу безвкусным дерьмом, что сейчас, что в более хорошие для них времена. Тордиус понимал его и не злился никогда. Его тоже весьма сильно тошнило от этой дряни, как ни крути, только понимание необходимости организма в пище спасало. Поэтому сегодня юноша решил порадовать своего папу и сготовить что-то хотя бы относительно похожее на ту домашнюю еду, к которой так сильно привык мужчина за более чем десять лет их с Патриком совместной жизни.       Торду было ужасно трудно накормить отца, и Швица, наблюдавшего за процессом, это раздражало. Пол с самого момента его смерти ел чертовски мало, лишь раз в несколько дней, из-за чего уже ощутимо потерял в весе. И пора ему уже понять это, увидеть, что тот делает со своим организмом и с нервами тех, кто о нём беспокоится.       Просто, неужели это так сложно, сделать их ребёнку хотя бы немного приятного и попробовать то, что ему приготовили? Если это и была одна из идиотских попыток Вурде покончить с жизнью, то она казалась Патрику изначально провальной и слишком глупой. Единственное, чего Пол сможет добиться подобным поведением — ранить своего сына, что Швиц обязательно ему припомнит, когда мужчины встретятся уже после смерти солдата. — Пожалуйста, ради нас… — словно надеясь, что его возлюбленный услышит, Патрик ласково шептал эти слова на ухо супруга. Тот же упрямо продолжал смотреть в пол, будто не замечал вовсе своего сына, сидящего напротив, и боли, пропитывающей его взгляд.       Но к счастью, Пол всё же позволил себя накормить в итоге. Пусть он съел и не всё, но хотя бы немного еды, нормальной еды — это уже что-то.       Швиц не считал это своей заслугой, но был тогда весьма горд. Не за себя — за мужа и сына.

***

      Патрик довольно много плакал со дня своей смерти. Возможно, из-за того, что теперь, когда ни один человек не увидит его и не упрекнёт в слабости, надобность ограничивать свои эмоции сама собой отпала. Мужчину переполняли разочарование и боль, которых было поистине много и которые хотелось хоть как-то вылить из себя, пусть даже с помощью слёз.       Интересно, а они всё ещё такие же солёные, совсем как при жизни?       Под ночь Пата часто посещали весьма глупые мысли, и мужчина, как мог, старался не зацикливаться на них. Ведь у его семьи имелось огромное множество проблем, и нужно было постараться помочь их решить, даже если от его бестелесного существования было абсолютно мало толку.       Патрик бережно поглаживал Пола по щекам с трёхдневной щетиной, которую Швиц так сильно любил при жизни. Словно бы от его прикосновений мужчина вздрагивал время от времени. Это даже подарило бывшему пилоту слабую надежду, что ещё не всё потеряно, и лишь после к нему пришло осознание, что его возлюбленный просто старается подавить всхлипы, уткнувшись на пропитанную слезами подушку.       Она вообще бывала сухой хотя бы пару часов? Швиц не верил, что да, не после того, что он видит почти каждый грёбаный день после своей смерти.       В этих мыслях Пат даже не услышал скрип приоткрывшейся двери, лишь после боковым зрением заметил, что на входе в комнату появилась весьма знакомая фигура в старенькой пижаме, оставшейся ещё со времён старшей школы.       Торд совсем не вырос, что физически, что внутренне — всё такой же подросток-бунтарь, что старается казаться в глазах других крутым. Довольно радикально, по мнению его отцов. — Опять грустно, да?       Красный Лидер не ожидал от отца отклика, но и без этого понимал, что мог бы тот сказать в ответ, так же хорошо, как понимал это Патрик. Полу всегда грустно.       Тихие всхлипы мужчины слегка приутихли — явно старался сыграть роль для ребёнка, чтобы тому стало спокойнее. Швиц был благодарен ему за это, но осознавал, что подобное не является выходом из ситуации и совершенно никому не поможет.       Патрик всем своим сердцем желал сейчас прижать своих мальчиков к себе. И расцеловывать их, и обнимать до тех пор, пока те снова не ощутят себя в норме. Не поймут, что если его жизнь оборвалась столь рано, это совершенно не значит, что их жизни завершились тоже, в тот момент, когда пуля непоколебимо вошла в плоть их любимого отца и супруга.       Он был рад, что его мужчины не знают, насколько больно ему наблюдать за всем этим. Они хотя бы не ощущают за это вины, а вина — последнее, чего бы Патрик им желал при нынешней, и так ужасной ситуации. — Знаешь, папочка, у меня есть одна мысль…       Нежный поцелуй в щеку, и всхлипы Вурде стали чуть тише, а сам он, словно выйдя из транса, повернулся, наконец, в сторону сына, подняв на него заинтересованный взгляд.       Будь Пат жив или хотя бы ощущай себя хоть немного лучше, чем сейчас — обязательно возмутился бы, сколь небрежно Торд перерывает все вещи в их с Полом шкафу в процессе своего пока что необъяснимого поиска. К сожалению, у бывшего пилота не было ни единой догадки, чего его ребёнок так старательно добивается и что столь усиленно ищет, но, благо, ответ не заставил себя долго ждать. — Смотри! Сейчас всё будет!       В руках юноши мужчины увидели старенькую толстовку Патрика. Той, наверное, было лет немногим больше, чем самому Торду.       Они купили толстовки, отличающиеся друг от друга лишь цветами, ещё в первый год отношений. Инициатором подобного был исключительно Вурде, который как-то ночью ляпнул, что было бы весьма забавно, будь у них одинаковые, так сказать парные вещи, что сразу намекало бы всем окружающим на романтические отношения мужчин. Это было как раз после очередного просмотра глупого фильма, который тогда постепенно перешёл в секс.       Патрик помнил, как ответил тогда, что это совершенно глупая идея. Пол на то не обиделся, лишь улыбнулся и, уткнувшись носом в шею парня, уснул почти сразу же. Его дыхание щекотало кожу Швица почти всю ночь, а на следующий день Вурде пришёл в их съёмную квартиру с пакетом, в котором лежали толстовки их любимых цветов — жёлтого и розового.       Тем временем Торд надевал потрёпанную временем и уже не такую золотистую, как раньше, толстовку на подушку, что раньше также принадлежала Пату. Надевал сколь аккуратно, словно боялся, что лишнее резкое движение может испортить такую драгоценную для них с Полом вещь. Когда всё было закончено, юноша протянул своё «изобретение» отцу, который тут же взял его в руки, бережно прижал к себе и уткнулся в ткань носом, будто пытаясь вдохнуть запах тела своего усопшего супруга, что ещё сохранялся на вещах, пускай и слабо. — Так же лучше? Да?       Пол осторожно вытер слёзы со щёк Тордиуса, не без вины глядя на собственного сына. Он практически только сейчас осознал, насколько за последние месяцы отдалился от своего малыша, для которого сам Вурде сейчас являлся единственным оставшимся в живых родителем и дорогим человеком.       Пат очень надеялся, что это осознание больше Пола не покинет. — Прости меня, малыш. Твой папа тот ещё дурак.       Торд знал это, и потому промолчал. Молчание — знак согласия, ведь так? Вместо этого юноша вдруг повёл разговор совершенно в другое русло. — Хочешь, я посплю с тобой сегодня?       Парень явно сам нуждался в этом. Патрику то было понятно на подсознательном уровне, в его голове машинально всплыли давние воспоминания. Как, будучи малышом, его сын постоянно предлагал составить отцам компанию и поспать ночью с ними в одной кровати. Но на самом деле просто не мог прямо сказать, что ему это необходимо, потому что ребёнок боится монстра из шкафа, которого, конечно же, там никогда не было. Вот и сейчас Красный Лидер в действительности пытался найти поддержку, тепло.       «Не оттолкни его, Пол, молю».       Привстав, мужчина взял свою подушку в руки и протянул её Торду. Видать, не хотел, чтобы мальчишка пошёл за своей в комнату, лишний раз расхаживая в одиночестве туда-сюда. Тот в ответ благодарно улыбнулся своему отцу, осторожно взял её в руки и повернул к себе сухой стороной.       Мужчины легли на кровать, и Тордиус, взяв Вурде за руку, интуитивно уткнулся носом в его грудную клетку. Как и тогда, в далёком детстве, его успокаивал звук сердцебиения Пола, из-за чего сон завладел юношей практически сразу. Что тут сказать, Патрик сам был виноват, что у его мальчика появилась такая привычка. Уж слишком часто сын засыпал, прижавшись к его груди. — Я люблю тебя, па. — А я тебя, малыш.       Перед тем как уснуть, Вурде крепко прижал своего большого ребёнка к себе, всё ещё очень тихо всхлипывая.       Сегодня Пол хотел застрелиться. Планировал это долго и уже полностью смирился со своим собственным решением. Только заботливые поступки Торда, его присутствие помогли мужчине отказаться от своего замысла. Юноша, сам того не зная, спас своему единственному на данный момент отцу жизнь. Что стало для Патрика огромным облегчением и вызывало в нём ещё поток более не контролируемых слёз.       Швиц дождался того момента, когда оба мужчины достаточно глубоко погрузятся в сон, и лишь тогда бережно укрыл их пледом, что скомканным лежал на краю постели.       Поцеловав тех в щеки, как всегда, неощутимо, бывший лётчик решил дать себе хоть небольшой перерыв и побродить по окрестностям базы. Чтобы обдумать всё то, что произошло с ними всеми за последнее время.

***

      Фотография со дня свадьбы стояла напротив Пола, что сидел с бокалом вина в руках. На самом деле, он ненавидел эту дрянь и предпочёл бы ей неплохое пиво, пускай и дешёвое. Но традиции есть традиции, и когда его супруг был жив, они частенько пили вдвоём вино по праздникам.       Он ненавидел вино, но любил Швица, поэтому искренне верил, что сегодня уж вкус этой гадости можно и перетерпеть.       В праздники Патрик боялся за состояние Пола так сильно, как никогда. В эти дни воспоминания о том, как мужчины отмечали их раньше, наверняка накатывали на Вурде с особой силой, что должно было доставлять тому ещё больше боли, чем обычно. По крайней мере, так происходило с самим Швицем. — С годовщиной, малыш. Я люблю тебя.       Иногда Пат задумывался о том, что было бы гораздо лучше, найди себе Пол кого-то другого вместо него. Мужчина просто хотел, чтобы его супруг смог сдвинуться с мёртвой точки и дал какому-то счастливчику шанс залечить рану в его сердце, чтобы сумел, наконец, опустить Швица, начать нормально жить. Хотя бы до своей собственной смерти.       Патрик был бы даже не против, если бы Пол решился с кем-то на банальный секс на ночь. Плевать, с кем, лишь бы человек этот был здоров, а Вурде стало хоть капельку, но легче.       Однако если с мужчиной в случайном баре кто-то начинал флиртовать, да даже если с ним пробовали просто дружески разговориться, Пол пресекал всё утверждением, что он замужем, и решал почти в ту же минуту покинуть заведение. Причём, несмотря на то, что клеились к нему отнюдь не только девушки — заинтересованных парней тоже было предостаточно, так что выбор был, и обширный. Но Вурде просто не хотел никого другого.       В принципе, Патрик был даже горд от этого фактора. Но одновременно с тем и расстроен. Он был уверен, что если бы Пол предпочёл оставить ту их совместную жизнь позади, в качестве светлого воспоминания, и начать новую главу, всем стало бы гораздо легче. — Все ещё… празднуешь, да? — Торд устало улыбнулся отцу, с небрежностью развязывая галстук.       По мнению Пата, называть нынешнее поведение Вурде попыткой праздновать что-либо было абсолютно неправильно. Пол, скорее, находился в трауре, но уж точно не «отмечал». — Хочешь присоединиться?       Торд молчаливо кивнул, присаживаясь рядом с отцом.       Швиц не мог с уверенностью сказать, сколько длилось молчание между его супругом и сыном. Пару минут точно, не меньше. Поняв, что эта пауза затянулась, Пол неловко улыбнулся. Он чувствовал вину из-за того, что не может поднять Торду настроение в такой грустный для них обоих день, и потому решил как-то всё же исправить эту ситуацию. — Как насчёт парочки хороших воспоминаний?       Вопросительно приподнятая бровь Тордиуса осталась для мужчины незамеченной, ибо тот без промедления открыл нижний ящик тумбочки, стал рыться в нём в поисках чего-то. Кассет, если быть точными. Они были старыми, ведь хранились здесь ещё с тех времён, когда малышу Торду только-только предстояло пойти в школу. — Кажется, это мы сняли, когда тебе было шесть. Посмотрим?       Патрик ощутил приятный трепет внутри, увидев эти кассеты. Мужчина дорожил ими, как частью своей души, ведь со дня появления ребёнка в их доме супруги снимали практически каждый фрагмент жизни их мальчика, особенно если происходило что-то весьма забавное, милое или значимое.       Одного смеха Тордиуса за кадром хватило, чтобы Пат моментально вспомнил тот знаменательный день, когда маленький норвежец решил побыть своим собственным парикмахером и сделал себе до жути нелепую причёску. С которой, что было весьма иронично, ходил аж до сих пор. Так ещё и чтобы закрепить свой успех, паренёк тогда, явно беря пример с Швица, истратил весь имеющийся у отца флакончик лака для волос.       Патрик совершенно не оценил такого поступка мальчишки, но и его можно было понять. Заботливый отец просто боялся, что по собственной глупости, что так свойственна многим детям в его возрасте, Тордиус испортил себе волосы на ближайшие пару лет точно. К счастью мужчин, всё обошлось.       Вспоминая эту историю, Пат и не заметил, как на его глазах вновь выступили слёзы, а на лице, впервые за очень долгое время, появилась глуповатая и счастливая улыбка. Всё лишь благодаря погружению в ностальгические воспоминания о том, как же ему повезло со своей семьёй.       Краем уха мужчина слышал, как Пол с восторгом и искренней увлечённостью рассказывает сыну о той давнишней ситуации, чтобы Торду стало понятнее, чем он так расстроил своего папочку Патрика в тот день. И при этом Вурде говорил с улыбкой на лице, пускай внутри ему было всё так же больно.       Но это уже небольшой шаг вперёд, и он сделал Швица заметно счастливее.

***

— Господи, Пол! Кофе на могилу?! Да ты, блять, издеваешься!..       Патрик всё же не смог удержаться от нарушения собственного запрета и пришёл к Полу в очередном его беспокойном сне. Мужчина был зол и хотел высказать супругу все те обиды, что накопились со дня его смерти. Об отсутствии желания двигаться дальше и каких-либо попыток выйти из депрессии, о наплевательском отношении к собственному сыну на протяжении всего времени, хоть сейчас и стало получше, про чертовски ненормальные привычки его супруга, как эта же утренняя кофейная традиция и та подушка-толстовка, обо всём. Последнее время поводов для злости Швица стало меньше, но слишком долгое время бывший пилот всё это в себе держал без возможности кому-то вылить, поэтому и не сорваться стало уже невозможно.       Однако стоило ему увидеть Пола, с которым на самом деле можно было говорить, контактировать и, может быть, даже дотронуться, как все связные конструкции вылетели из его головы, оставив лишь молчание между мужчинами. Пропитанное неловкостью, но при этом и огромной взаимной радостью долгожданной встречи. — Патти…       Женское сокращение всегда злило Швица, о чём тот почему-то и не говорил никогда особо, но сейчас поляк был готов закрыть на это глаза. Правда, из состояния оцепенения оно его всё же вывело и помогло мужчине вернуться к своему первоначальному плану.       И затем последовала пощёчина. Достаточно мощная, чтобы Патрик смог через неё передать всю силу своего возмущения по поводу всего поведения Вурде. Но не слишком сильная, ведь даже через долго накапливаемую злость более светлые чувства брали над поляком верх. На большее он сейчас действительно не был способен. При этом мужчина искренне думал, что Пол, если и не будет зол после такого, хотя бы расстроится на полный неожиданности жест супруга. Но нет. Тот просто стоял и глупо улыбался, как самый настоящий дурак. — Я так скучал, малыш… —       А может, и не «как», раз не понял такого явного намёка. — Ты вообще думал о нашем сыне? Что было бы с ним, умри ты по собственной воле? Что было бы со мной!       Глаза Пола заблестели от крика мужа, видимо, депрессия окончательно размягчила его, и Пат из-за этого даже почувствовал себя неловко. Всё же при всей этой злости он совершенно не хотел ранить любимого. Поэтому теперь, когда накопившиеся негативные эмоции были окончательно выпущены, мужчина дал Вурде то, в чём тот сейчас столь сильно нуждался. — Я тоже очень сильно скучал, медвежонок.       Любимое прозвище Патрика, данное им своему супругу и всегда казавшееся последнему слишком приторным, сейчас и впервые за всю его жизнь звучало для солдата неописуемо чудесно.       Чувства окончательно взяли над Швицем верх. Он задумался о том, насколько же соскучился по нежным поцелуям с Полом и как сильно хочет этого прямо сейчас. Пока есть возможность прильнуть к этим губам, у которых если уж не будет теперь привкуса привычных для нидерландца сигарет, то наверняка окажется вкус любимого кофе Патрика.       Потому столь желанный сейчас для обоих мужчин поцелуй не заставил себя более ждать.