Дотянуться до тебя.

Описывая Уильяма, вам скорее всего представиться хищник. Зверь. Гибкая черная пантера, гордый снежный барс, величественный лев или кот, пригнувшийся к земле и сильно бьющий по бокам хвостом. Его глаза сверкают, а сам пригнулся к самой земле, чтоб совершить резкий прыжок и схватить добычу. Слушая, как он отчитывает своих сотрудников, ты слышишь рык. Я не представлял, как он выглядит без своего идеально выглаженного костюма, галстука и уложенных волос, как выглядит в обычной жизни, поиски этого добавляли в мою жизнь азарт. Игру в кошки-мышки. Только когда жертва идет к своему хищнику, не боясь стать обедом. Жертва собственноручно идет на смерть. Обедая с ним за одним столиком в столовой, следя более светло-зелеными глазами, чем его, за тем как он аккуратно ест, легко касаясь его ноги, проводя стопой немного вверх, поглаживая ногой его икру, теплую ногу под тканью черных брюк, я остро ощущал дрожь. Так хорошо скрываемую ярость, под маской холодного безразличия. Он такой же актер, как и я. Я хотел видеть его настоящим, без этой маски. Я увидел и влюбился. В настоящего Уильяма, которого не знает никто. Никто не познает его страсть, стену льда, за которой можно укрыться от неприятностей, чашки чая утром с ним, бархатного голоса от которого клонит в сон, ярости от который хочется спасаться. Никто никогда, не увидит его полусонного утром или ночь ни спавшего, с сигаретой в пальцах и накинутой на плечи рубашкой. Никто не увидит, как Уильям заваривает кофе в турке, медленно помешивая и тихо ухмыляясь, никто не увидит, как он улыбается или услышит, как он смеется. Как ворчит, подписывая договоры, ходит по магазинам, привередливо выбирая овощи и фрукты, обувь в магазине или рубашки. Не увидят его мускулистых рук, шрамов на запястьях, шее и подбородке. Никто не увидит маленький шрамик на нижней губе, он такой маленький и чтоб его увидеть, ты должен близко наклониться к его лицу. Никто не почувствует ласку холодных рук, натиск теплых губ, горячего тела. Никто не проведет ладонью, зарываясь пальцами в черные волосы, со слегка заметной сединой. Никто не почувствует тяжесть тела, прижимающую к кровати, будто камень вниз в глубину. Тяжесть его головы на коленях или животе, когда о чем-то разговаривает или просто что-то рассказывает. Уильям прекрасный рассказчик. Никто не увидит этого прекрасного мужчину настоящим. Ночью он был живым. Он оживал, много работал, иногда напивался и много курил. За день, как минимум уходит от трех и более пачек. Первая ночь с ним оказалась горячей, будто я стоял голыми ногами на горячих углях. Я боялся его, боялся близости с ним, боялся, что не смогу удовлетворить его. Разбудить спящего внутри его души зверя. Он толкнул меня на кровать, застеленную черным покрывалом. Поцеловал, как не целовал никто, оставляя на верхней губе небольшой, но заметный шрам. Из него полилась струйка крови, стекавшая по подбородку. Его теплый язык, будто змеиный вылизал его, начисто будто мама-кошка вылизывает своего котенка. Я ответил ему тем же. Кровь Спирса сладкая и запретная, как запретный плод. Она утонченная, как хорошо выдержанное в деревянных бочках, вино. Уильям хмурится и скалит зубы. Ответом последовал укус в плечо. Казалось будто его безупречно ровные и белые зубы удлинились в клыки и яростно кусали меня. В плечи, в ключицы, в шею, проводя по голубым жилкам вен. Знаете у Спирса несколько татуировок. Вот странно, не считаете? У идеального сотрудника, главы департамента, одного из сильнейших богов смерти, есть татуировки. Или это скрытые воспоминания? Может он так скрывает свои воспоминания, хотя я уверен в том, что они как альбом воспоминаний. Одна картинка напоминает одного человека, другая совершенно иного. Погладив или посмотрев на картинку, ты невольно вспоминаешь этого человека. Татуировка на запястье, надпись, написанная готическим шрифтом на латыни, точным переводом которой значилось: Второй шанс, четко очерченная черным, увидев ее, я невольно отпрянул, но Уилл удержал за длинные волосы и вскинул татуированную руку к самому лицу. И я, слабо сознавая, что делаю, впился губами в нежную кожу — там, где билась голубая жилка.Костяной дракон с раскрытыми крыльями на спине, где оказалась прорисована каждая кость, скелет которого тянулся через весь позвоночник, крылья, распахнутые на плечах — большая, сложная татуировка: когда, затаив дыхание, провел по нему пальцами, дракон ощерился и беззвучно полыхнул нарисованным пламенем. Спирс выгнулся, как кот которому подарили ласку. Обычно, как рассказывал Уилл утром, что те кто спал с ним или те кто просто видел этого дракона, боялись его и не прикасались к нему, боясь оказаться нечаянной добычей. А я нежно погладил, приласкал. Я люблю трогать его татуировки, рассматривать их вблизи, каждую черточку, красоту рисунка. Наблюдать, как двигаются крылья дракона, когда Уильям передвигается по дому без рубашки. Его плечи ходят и кажется, что дракон парит. Серебряная пряжка на потертом черном ремне, никак не желающая поддаваться моим нетерпеливым пальцам. Сеть тонких шрамов на груди и впалом животе — после того задания в Мадриде, оттуда Спирс приехал еле живой. Его тогда откачивали всей больницей, переживая всем департаментом. Все боялись, что он умрет и нам подставят кого-то другого. Утонченный, изысканно холодный— невзирая на безупречную любезность, легко и органично — на сторонний взгляд. Он, как хищник которого следовало бы обходить стороной, но почему-то именно за его широкой спиной хотелось спрятаться, как за каменной стеной, вжиматься в нее носом и целовать татуированную спину. Крепко держать за руку, не отпуская ее никогда. Безумно, до дрожи в ладонях, хотелось его обнять. Уткнуться в ключицу, сесть на колени, будто к отцу и наслаждаться холодом, который не обжигает. Наслаждаться его холодным теплом.